— Знаете, я, пожалуй, переросла эту музыку, — наконец, сказала Иссерли Дэйву. — Несколько лет назад она мне нравилась, но сейчас я с удовольствием перешла бы на что-нибудь другое. Может быть, на Джона Мартина.

— Блеск! — поддержал ее Дэйв.

В Питлохри она ссадила его на обочину и уехала, не помигав на прощание задними огнями.

Когда пять минут спустя она миновала Дэйва, двигаясь по другой стороне дороги, он так и стоял на том же месте, держа перед собой картонку со словом ГЛАЗГО. Если он заметил Иссерли (в чем она почти не сомневалась), то, наверное, удивился, какая беда заставила ее повернуть назад.

К двум часам дня сланцево-серые тучи заманили солнце в самую свою глубину: скоро снова повалит снег. Если совсем уж скоро, темнота не станет пережидать еще полтора часа, но падет почти сразу, и тогда на дороге останутся голосовать только повредившиеся умом или отчаявшиеся стопщики. Иссерли сомневалась, что ей хватит сегодня сил на возню с повредившимся и что удача улыбнется ей, послав отчаявшегося. При том как складывалась нынче ее работа, будет, пожалуй, разумным покончить с ней при падении первой же снежинки.

А потом? Куда ехать потом? Только не на ферму Аблах, если, конечно, найдется другая возможность, — в какое-нибудь уединенное место, где нет никого, кто стал бы следить за ней или ее обсуждать. В место, известное только ей.

Может быть, все же стоит попытаться поспать в аббатстве Ферн — то есть, проспать там целую ночь, а не просто подремать немного? Так ли уж нужна ей кровать? Наверняка же можно обойтись без нее, поспать, как нормальное человеческое существо! И пусть Енсель с его приятелями теряются, пока она будет спать под звездами, совершенно одна, в догадках о том, что с ней стряслось.

Идея дурацкая, это понятно. Ее спина осуществить такую ни за что не позволит. Не может человек лежать, уютно свернувшись калачиком, на неподатливой поверхности, если ему ампутировали половину позвоночника, а в то, что уцелело, понатыкали металлических спиц. Такой была цена, которую пришлось заплатить за способность прямо сидеть за рулем автомобиля.

Теперь Иссерли снова катила на север и катила на автопилоте, высматривая стопщиков впереди на дороге и тюленей в Мари-Ферте. Впрочем, куда живее рисовалась на экране ее внимания умственная картинка, изображавшая мягкую постель на ферме: как она жаждала улечься в нее! Какое это было бы чудо — вытянуться обычным ее X-ом, препоручив матрасу бремя поддержания порядка в спине. Старая, раздолбанная поколениями водселей кровать обладала в точности той «уступчивостью», какая требовалась Иссерли: проседала ровно настолько, чтобы дать ее спине отдых, не позволяя, однако ж, металлическим скобам впиваться в сухожилия, что они безжалостно проделывали всякий раз, как Иссерли слишком обмякала, сидя за рулем. Жаль, но тут уж ничего не попишешь.

И если бы еще мужчины не выскакивали из амбара при каждом ее возвращении — с водселем или без. Откуда вообще взялась у них эта идиотская привычка? Им что, не по силам дождаться, когда она подаст какой-нибудь сигнал? Почему ей не позволяют хотя бы время от времени приезжать на ферму никем не замечаемой, ничего не сообщающей, и проскальзывать в коттедж, и ложиться спать? По какой такой основательной причине ей не дано право отключать, подъезжая к ферме, сигнализацию? Или суматоха, неизменно сопровождающая ее возвращение, это результат осенившей кого-то блестящей идеи насчет того, что, если держать ее в вечном напряге, она и сырой материал доставлять будет чаще? Кто мог до такого додуматься? Шли бы они все, кем бы ни были, в жопу. Не иначе как старик Весс установил эти правила, чтобы держать своих рабочих в узде; он, надо полагать, такой же извращенец и псих, как его сынок, — только на свой, особый манер…

И тут машину рвануло куда-то вбок, так что к горлу Иссерли подкатила тошнота, а сама она обнаружила, что перенеслась, словно пронизав пространство и время, в чужую, страшную, бедственную среду: со всех сторон к ней неслись вопли электронных клаксонов, она же затерялась в сумеречной пустоте, завороженно наблюдая за слепящим приближением разбухавшего света. Ощущение, что и она тоже движется, у нее отсутствовало, — Иссерли могла быть сейчас пешеходом, всматривающимся в падающий метеорит или зажигательную бомбу. И ожидающим, заледенев, когда смерть, мгновенно сверкнув, сметет его в небытие.

И лишь когда первая машина пронеслась, хрипло визжа, мимо нее, нанеся громовый удар по боковому зеркальцу и осыпав машину дождем стеклянных осколков, Иссерли сообразила, где она и что происходит. По-прежнему ослепленная фарами, она вывернула руль против часовой, и еще несколько машин, по кругу, как ей показалось, проскочили в опасной близости от нее, осыпая ее дверцу глухими залпами вытесняемого ими воздуха.

А потом опасность отлетела, так же резко, как полыхнула, в прошлое, и машина Иссерли снова стала одной из многих, опрятной чередой следующих по сумеречной дороге в Турсо.

При первой же возможности Иссерли свернула на стояночную площадку и некоторое время просидела, трясясь, потея и наблюдая, как на землю безмолвно опадают снег и ночь.

Она не погибла, однако погибнуть могла и мысль об этом пугала ее. Как страшно хрупка жизнь человека, если ее можно утратить в одно не замеченное им мгновение, — для этого ему довольно лишь уклониться на несколько градусов от направления, в котором он движется. Выживание невозможно считать само собой разумеющимся: оно зависит от сосредоточенности и удачи.