Подъехав поближе, Иссерли увидела: желтый комбинезон до того стар и изгваздан, что стал почти черным, приобрел окраску гнилой банановой кожуры. Такую грязную, дышащую на ладан одежку работник какой бы то ни было компании носить, разумеется, не мог; наверняка этот тип сам себе хозяин; возможно, что он вообще нигде не работает.

Тем лучше. Безработные водсели это всегда дело верное. Хотя на ее взгляд они были ничем не хуже тех, у кого работа имелась, Иссерли давно уже обнаружила, что безработные очень часто оказываются изгоями общества, одинокими и уязвимыми. Единожды изгнанные им, они, судя по всему, проводят остатки своих жизней, затаившись на периферии общего стада, напрягая силы в попытках углядеть занимающих высокое положение самцов и половозрелых самок, с которыми им и хотелось бы свести близкое знакомство, однако попыток таких они никогда не предпринимают, опасаясь наказания — скорого и сурового. В определенном смысле, каждая община водселей сама выбирала тех своих членов, которых затем с большим удовольствием отбраковывала.

Иссерли поравнялась со стопщиком и проехала мимо него на обычной ее неспешной скорости. Стопщик смотрел на нее, проезжавшую, пренебрегшую им, безразлично прищурясь; он хорошо знал, что его цвета, цвета гнилого банана, будут отвергаться большинством водителей, как пара для серовато-коричневой обшивки их сидений совершенно не подходящая. Однако думал, похоже, что в одном направлении с Иссерли движется многое множество машин, ну так и хрен с ней.

Иссерли ехала дальше, пытаясь оценить его непредвзято. Нечего и сомневаться, мяса на нем много, может быть, даже слишком. Возможно, и жира тоже, а жир вещь неприятная: это не просто никчемный наполнитель, от которого приходится избавляться, он еще и проникает в самые недра тела — так, во всяком случае, сказал ей однажды главный раздельщик фермы, Унсер. Жир, точно земляной червь, проедает мясо, повреждая его.

Впрочем, этот стопщик мог состоять и из одних мышц. Иссерли сдала к обочине, дождалась удачного момента и развернула машину.

И еще одно: он был совершенно лыс, без единого волоса на голове, — но это, полагала Иссерли, не так уж и важно, потому что, в конечном счете, он все равно волос лишится. Да, но от чего водсели лысеют прежде времени? Хочется верить, что не от какого-либо изъяна, понижающего качество мяса, не от какой-то болезни. Бестелесный телевизионный голос сообщил ей однажды, что все жертвы рака лысеют. Стопщик в желтом комбинезоне — вон он, уже показался! — не произвел на нее впечатления ракового больного; судя по его наружности, он мог голыми руками сравнять с землей любую больницу. И как насчет водселя, которого она подвозила недавно, — того, с раком легких? Насколько она помнит, волос у него было предостаточно.

Иссерли еще раз проехала мимо лысого, убедилась, что мускулатура его удовлетворит кого угодно. И при первой же возможности развернулась опять.

Забавно, вообще-то, что совершенно лысого стопщика она никогда еще не подвозила. А статистически говоря, должна была. Возможно, именно его поблескивавшая голова в сочетании со стальным телом и странной одеждой и порождала безотчетные опасения, которые она испытывала, подъезжая к нему.

— Вас подвезти? — неизвестно зачем спросила она, когда стопщик громоздко приблизился к открытой ею дверце.

— Спасибо, — ответил он, не без труда влезая в машину. Когда он согнулся вдвое, комбинезон его смешно взвизгнул. Иссерли ослабила, чтобы дать ему больше места, фиксатор сиденья.

Похоже, ее доброта смутила стопщика, — усевшись и начав возиться с ремнем безопасности, он смотрел лишь прямо перед собой, в ветровое стекло. Ремень, прежде чем он смог обхватить тело стопщика, пришлось удлинить чуть ли не на ярд.

— Правильно, — сказал он, когда щелкнул замочек.

Иссерли отъехала от обочины; лицо стопщика понемногу наливалось краской, приобретая сходство с красноватой, насаженной на верхушку разбухшей, грязно-желтой скирды дыней.

Прошла целая минута, прежде чем он, наконец-то, медленно повернулся к ней. Оглядел ее сверху донизу. И отвернулся к окну.

Удачный нынче денек, подумал он.

— Удачный нынче денек, — сказал он.

— Надеюсь, что так, — отозвалась Иссерли — тепло и добродушно, хотя по спине ее пробежал ничем не объяснимый холодок. — Куда направляетесь?

Вопрос повис в воздухе, остывая, как недоеденная пища, и наконец застыл совсем. Стопщик по-прежнему смотрел вперед.

Иссерли прикинула, не повторить ли вопрос, однако мысль об этом внушила ей непонятную робость, и она промолчала. Вообще-то говоря, робость овладела всем ее существом. Сама того не замечая, она сгорбилась над рулем и выставила локти вперед, прикрыв ими груди.

— А неплохие у вас титяры, — сообщил ее пассажир.

— Спасибо, — ответила Иссерли. Воздух кабины вдруг затрепетал, наполнившись перевозбужденными молекулами.

— Такие за одну ночь не отрастишь, — ухмыльнулся он.

— Не отрастишь, — согласилась она.

Настоящие «титяры», украшавшие, как и у всех женщин, живот Иссерли, удалили хирурги, для чего потребовалась особая операция, отдельная от той, что наделила ее нынешними, убого искусственными. Чтобы соорудить их, хирурги изучили журнальчик, который прислал им в качестве руководства Ессвис.

— Я таких здоровенных давно не видал, — добавил стопщик, которому явно не хотелось бросать, не разработав ее до конца, столь богатую жилу образов и идей.

— М-м-м, — отозвалась Иссерли, увидевшая дорожный указатель и начавшая производить в уме быстрые вычисления. Надо будет сказать Ессвису, что, как далеко ни уезжала она от окружающих ферму полей и изгородей, ей ни разу не довелось увидеть водселиху с такими же, как в его журнальчике, грудями.