Сжимая в руке сэндвич, Иссерли подобралась к открытой кухонной двери и, заглянув в нее, увидела широкую бурую спину повара, Хилиса. Славившийся острым чутьем, Хилис мгновенно почувствовал ее присутствие.

— Вали отсюда! — весело крикнул он, даже не успев обернуться. — Еще не готово!

Иссерли, смутившись, собралась ретироваться, однако Хилис, крутнувшись на месте и увидев ее, резко поднял в знак примирения жилистую, не раз опаленную руку.

— Иссерли! — вскричал он, улыбнувшись во всю ширину своего массивного рыльца. — Почему ты вечно жуешь это дерьмо? Ты разбиваешь мне сердце! Иди сюда, посмотри что я вот-вот выставлю на стол!

Она неуверенно вступила в кухню, оставив предосудительный сэндвич снаружи, на скамье. Обычно сюда никто не допускался; Хилис защищал свои поблескивающие владения, точно маньяк-ученый, одиноко корпящий в волглой, залитой мертвенным светом лаборатории. По всем стенам кухни висели, совсем как инструменты в «Гараже Донни», огромные серебристые предметы кухонной утвари, десятки имеющих самое узкое назначение орудий и приспособлений. Расставленные по разделочным столам прозрачные банки со специями и бутылочки с соусами сообщали кухне добавочную живописность, — впрочем, настоящая еда укрывалась, по большей части, в холодильниках и круглых металлических баках. Хилис, густошерстный, обладающий могучим сложением пучок нервной энергии был, вне всяких сомнений, самым живым и ярким из всех, какие присутствовали на кухне, представителей органического мира. Она его почти не знала — за годы, которые провела здесь Иссерли, она и Хилис обменялись хорошо если четырьмя десятками фраз.

— Входи, входи! — прогромыхал он. — Только под ноги смотри!

Печи были вделаны в пол — так, чтобы человек мог заниматься стряпней, не рискуя потерять равновесие. Хилис сгибался над самой большой из них, вглядываясь сквозь толстую стеклянную дверцу в ее рдеющую глубину. Он настоятельно помахал Иссерли рукой, приглашая составить ему компанию.

Она опустилась рядом с ним на колени.

— Ты только глянь, — с гордостью сказал Хилис.

В печи медленно вращались, мерцая в облекавшем их оранжевом ореоле, шесть вертелов с насаженными на них четырьмя или пятью одинаковыми кусками мяса. Коричневатые, как свежевырытая земля, они источали совершенно божественный запах, шипя и посверкивая текшим из них соком.

— Выглядит здорово, — признала Иссерли.

— Так ведь и мясо-то — ого-го, — заверил ее Хилис, поднося подергивающийся нос как можно ближе к стеклу, но не касаясь его. — Куда лучше того, с каким мне обычно приходится возиться.

Все знали, что у Хилиса это было больным местом: самые лучшие куски мяса неизменно откладывались для погрузки в корабль, а ему доставались те что похуже — мелко нарезанные шеи, потроха и конечности.

— Когда я услышал, что приезжает сынок старика Весса, — сказал купавшийся в оранжевых отсветах Хилис, — то решил, что имею право приготовить разнообразия ради что-нибудь этакое. Могли бы мне и не говорить ни хрена, ведь так?

— Но… — озадаченно начала Иссерли, не понимая, почему между появлением Амлиса и приготовлением чудесного, вращавшегося сейчас в печи мяса прошло столько времени. Договорить ей ухмылявшийся Хилис не дал:

— Я сунул это мясо в маринад за сутки до появления сумасшедшего сукина сына! А что мне было с ним делать? Под краном прополаскивать? Эти маленькие мерзавцы — само совершенство, точно тебе говорю, абсолютное долбаное совершенство, насаженное на вертела. И вкус у них будет, мать его, невероятный!

Хилис только что не светился от энтузиазма.

Иссерли смотрела на жарившееся мясо. Благоухание его пробивалось даже сквозь стекло, вплывая прямиком в ее ноздри.

— Слышишь, какой запах, а? — спросил Хилис — с таким торжеством, точно ему удалось неким чудом создать аромат, который смог вопреки всему протиснуться сквозь ее жалостно маленькие, изувеченные хирургами ноздри. — Сказка!

Иссерли кивнула, в голове у нее все мутилось от желания впиться в эту вкуснятину зубами.

— Да, — шепнула она.

Хилис, уже утративший способность стоять на одном месте, описывал по кухне взволнованные круги.

— Иссерли, прошу тебя, — внезапно произнес он с мольбой в голосе, останавливаясь и перебрасывая из руки в руку длинную вилку и разделочный нож. — Пожалуйста. Ты должна это попробовать. Осчастливь старика. Я знаю, ты способна оценить хорошую жратву. Наши мужики говорят, что в юности ты хороводилась с Элитой. Ты выросла не на отбросах, как эти тупые болваны из Плантаций.

Дрожа от эксгибиционистского возбуждения, он распахнул дверцу печи, и из нее полыхнуло пропитанным ароматами пряностей жаром.

— Иссерли! — снова взмолился он. — Позволь, я отрежу тебе кусочек. Позволь мне, позволь, позволь!

Она рассмеялась, смущенная, и торопливо согласилась:

— Хорошо, ладно!

Быстрый, как искра, летящая от костра, Хилис произвел несколько стремительных манипуляций, которые легко было проглядеть, просто-напросто не вовремя моргнув.