— Да, верно, — согласилась она.

— Хотя в нем присутствует и множество иных красок, — добавил он.

Тут она и вправду усмехнулась — фыркнула, и это отозвалось в ней ударом боли.

— Тоже верно, — подтвердила она сквозь стиснутые зубы. Ей удалось, наконец, поднять руки и сложить их на животе — это всегда ее успокаивало. Шажок за шажком, она возвращалась к жизни.

— Знаете, — продолжал он. — Совсем недавно с неба падала вода.

Голос Амлиса звучал выше обычного, в интонациях его проступало беззащитное благоговение.

— Просто падала и все. Маленькими каплями — тысячами капель, вплотную одна к другой. Я смотрел вверх, пытаясь понять, откуда они взялись. У меня создалось впечатление, что, капли возникали из воздуха, сами собой. Я глазам своим не поверил. А потом запрокинул голову и открыл рот. И вода стала падать в него. Ощущение неописуемое. Мне казалось, что природа пытается напоить меня.

Иссерли провела ладонью по ткани, накрывавшей ее живот, — сырая, но не сильно. Видимо, дождь был недолгим.

— А потом вода перестала падать — так же неожиданно, как начала, — сказал Амлис. — Однако все запахи переменились — стали теперешними.

Иссерли удалось слегка повернуть голову. И понять, что она лежит прямо перед одним из судовых холодильников, упираясь затылком в его педальную планку. Планка, когда на нее нажимали ногой, открывала дверь холодильника. Но голова Иссерли была не настолько тяжелой, чтобы поднять ее, — для этого требовался полный вес человеческого тела.

Справа от Иссерли, прямо у ее плеча, стояли на металлическом полу два подноса с мясом, обернутым в прозрачную вискозную пленку. Один содержал порционные куски мяса наивысшего качества, темные, красновато-коричневые, уложенные крест-накрест. Другой, более объемистый, был наполнен мясом поплоше — обесцветившимися кишками, что ли, или мозгами. Мясо испускало, даже несмотря на обертку, сильный запах. Мужчины могли бы и убрать это дерьмо в холодильник, прежде чем укладывать ее здесь.

Она повернула голову влево. Неподалеку от нее сидел прекрасный, как и всегда, Амлис, подобравший под себя черные ноги и опиравшийся на выпрямленные руки. Голова его была слегка откинута назад, он смотрел в небо сквозь прогал в крыше амбара. Иссерли уловила проблеск его острых белых зубов — Амлис что-то ел.

— Вы вовсе не должны сидеть около меня, — сказала она, стараясь приподнять колени так, чтобы он не заметил, каких усилий это от нее требует.

— Да я здесь днями и ночами сижу, — ответил он. — Из здания меня, сами понимаете, не выпускают. А сквозь дыру в крыше я вижу вещи удивительные.

Впрочем, теперь все его внимание было обращено на нее — Амлис встал, чтобы подойти к ней поближе. Она услышала, как его когти негромко позвякивают, ударяясь с каждым шагом о металлический пол.

Он остановился на уважительном расстоянии от нее, равном, примерно, длине человеческой руки, и снова присел, подобрав под себя ноги и опершись в пол прямыми руками, между которыми белел на груди взъерошенный мех. Иссерли и забыла уже, как черен пушок его головы, как золотисты глаза.

— А все это мясо вас не смущает? — насмешливо спросила она.

Колкость ее Амлис пропустил мимо ушей, ответив просто:

— Это уже мертвечина. И поделать я тут ничего не могу, не так ли?

— Я полагала, что вы все еще продолжаете взывать к умам и душам людей, — упорствовала Иссерли, чувствуя, впрочем, что несколько перебирает по части сарказма.

— Ну, я делаю что в моих силах, — униженно пробурчал Амлис. — Но понимаю, это безнадежно. Так что, ваше умонастроение я изменять не собираюсь.

И он окинул взглядом трюм корабля, словно оценивая размах смертоубийства и его коммерческое значение.

Иссерли всматривалась в шею и плечи Амлиса, в мех, которым ласково играл слабый ветерок. Неприязнь, каковую она считала себя обязанной испытывать к нему, ослабла, и теперь воображение рисовало ей картину, на которой его теплая шерстистая грудь прижималась к ее спине, а белые зубы нежно покусывали ее шею.

— А что это вы едите? — резко спросила она, поскольку ей казалось, что челюсти Амлиса пребывают в постоянном движении.

— Ничего, — беззаботно ответил он и сразу же зажевал снова.

Иссерли ощутила мгновенную вспышку презрения к нему: он ничем не отличался от других наделенных богатством и властью людей — с удобством врущих, надменно презирая тех, для кого вранье их совершенно очевидно. Она неодобрительно поморщилась, словно говоря: ну, дело ваше. Амлис мгновенно прочитал это выражение, даром что лицо Иссерли принадлежало к чуждой ему расе.

— Я не ем, я жую, — запротестовал он — серьезно, хотя в янтарных глазах его замерцала насмешка. — Икпатуа, если вам интересно.