– Когда идешь ко мне, развяжи хотя бы шнурок на одном ботинке.

– Зачем?

– У Гагарина шнурок развязался, и он покорил космос.

– Я не Гагарин.

– А ты стань им!

Так я забеременела. Двенадцатого апреля меня увезли на скорой. Долго возились со мной, шушукались и решили, что ребенка не спасти. Выдумали вырезать матку, превратить меня в ничто.

И явилось чудо в виде старой докторши, она, как солнце, взошла в палату и скомандовала:

– Сегодня такой необычный день. Будем все вместе за ребенка бороться, и он обязательно выживет, смерть отступит от него.

Она родилась даже не семимесячной, всего кило двести. Маленький синий комочек. Когда ее на минуточку принесли ко мне, я увидела, что она прекрасна, как божий день. Глаза на всё лицо, и огромные ресницы, и ярко очерченные черные брови.

Кому что на роду написано, моей Господь глаза выделил, такие, как в сказке, глубины которых не измерить.

Когда муж пришел за нами, губ на его лице не обнаружила, две лычки младшего сержанта, не больше.

– Ну, как вы?

– Мы нормально, а ты зря в шнурок Гагарина не поверил.

– Я квартиру новую купил.

– Какую квартиру?

– С балконом для тебя.

Отходил последний поезд марта. Я безуспешно пытался попасть хотя бы в один из его вагонов. Поезд был так перегружен, что надежда увяла прежде отправления. Из окна выпала женщина, из дверей – ребенок. Они пытались подняться с мокрого от слез и дождя асфальта, но им не позволяли, ими забавлялись люди. Мне нестерпимо захотелось помочь им.

Странно, услышали сразу, запросили цену. У поезда, оказывается, отсутствовал голос. А без голоса поезда с вокзалов отправлять запрещено. И еще не хватало зеленых глаз семафору. Я, не торгуясь, согласился. Нас впустили в вагон, и места на полках нашлись.

– Внимание, внимание, отправляется скорый поезд по маршруту с этого света на тот.

Так я стал глухонемым, а женщина и ребенок ослепли, пообщаться мы не успели.

На новом свете глухонемых, слепых, калек и уродов и без нас немало. Меня свои встретили, женщину с ребенком приняли тоже свои.

Хотелось поинтересоваться у машиниста, что это за поезд, но как? Слава Богу, догадался по губам. Голос у поезда человеческий.

Март – ретро-месяц из черно-белого кино. Я знаю вокзалы, откуда отходят поезда с одного света на другой, только назвать не могу. Света хватает и там и тут, глаз у людей мало осталось, и голоса пропали, и с билетом с того света на этот туго.

Скоро апрель, а поделиться не с кем. Я могу предвидеть всё на один шаг. Тревожит не это. От второго шага отказался. Чернота во всю прыть глазищами пялит, а снег от испуга присел. У него тоже право на голос отняли.

– Ты кто?

– Думалыцик.

– Для чего ты нужен?

– Я безработным словам работу даю.

– Любым?

– Абсолютно любым.

– Тик и Так.

– Пространство – ёмкость, в которой варится время. У времени два сына: Тик и Так. Когда они берутся за руки, рождается секунда.

– А пространство из чего?

– Оно из шагов.

– А шагу работу можешь дать?

– Конечно. Обыкновенным людям нечего и нечем измерять. Необыкновенные, страдая от переизбытка, ищут у людей меру. Если удается, происходит шаг.

– Придумай занятие для злобы и зависти.

– Зависть и злоба – излишества. Если этот переизбыток энергии снять, в душах просветлеет. А нефти и углю не придется покидать родину свою – недра.

– Ты и числительные делом можешь занять?

– Конечно. Называй.

– Тридцать три.

– Тридцать три бусинки, тридцать три буковки. Тридцать три ока языка. Круг не азбука, он справедлив, на нем каждая буква – первая. Перебираю и радуюсь. Тридцать три секунды вечности. Вселенная из тридцати трех планет в ожидании Солнца. Когда оно взойдет, родится текст. Те, кто прочитают, назовут его молитвой.

Если тебя разбили, не переживай. Ты дождь. У тебя свой путь. Иди.

У меня было три мечты: побывать в Париже, посидеть с похмелья на берегу Антарктиды и еще одна. Очень хотелось, чтобы кто-то сказал моей маме, что сын ее поэт.

Париж сам себя изжил. В Антарктиду взять обещали, да забыли про то. А маме никто так и не скажет – ее нет.

– Мама, а Земля это что?

– Глаз божий.

– А мы?

– Мы его соринки.