Шрифт:
– Мы мешаем ему?
– Нет, сынок, мы занимаем мало места на Земле.
Сказки
– Мама, а зачем детям сказки рассказывают?
– После каждой сказки, сынок, они подрастают на один сантиметр.
– Мама, а сколько нужно лет, чтобы сочинить сказку? – Два.
– Два года, да?
– Нет, два голых глаза, сынок.
Друг Солнца
Попросила лиса зайчика:
– Пусти погреться, озябла совсем.
Тот пустил ее в свой домик. А она взяла и выставила его за дверь.
– Мама, зайчик стал бомжом, да?
– Нет, сынок.
– А кем?
– Желанным гостем в каждом доме.
– А у нас он где?
– А везде: на полу, на стенах, на потолке.
– Мама, а он чей друг?
– Он, сынок, друг Солнца.
Время
– Мама, а у времени есть руки?
– У него только ноги, сынок.
– А почему оно без рук?
– Одной уже нет, другая еще не выросла.
– Мама, а кто самый сильный на земле?
– Тот, кто полоску света с пола поднимет.
– А как его зовут?
– Время.
– Оно какое?
– Настоящее.
Последняя сказка
– Мама, а крылья птицам зачем?
– Они ими думают, сынок.
Ручные книги
– Ты книги пишешь?
– Пишу.
– О чем они?
– О кораблях, о ягодах, о самолетах.
– А твои книги читают?
– Да, руками.
– Почему руками?
– Руками пишу, руками и читают.
– А разве руки умеют читать?
– Весной они из моих страниц делают кораблики, летом мастерят самолеты, кульки под землянику, зимой вырезают снежинки.
Холодный стыд
Жара стояла – спасу нет. Последние крохи тени воробьи склевали. Трава волновалась редкими волосами на лысых головах газонов. Листва июля забеременела сентябрем.
Ждал автобуса на остановке. С ума сходил от пекла этой сковороды. За моей спиной у кого-то хватало сил на слова.
– А ты можешь в такую жару холодными слезами плакать?
– Могу.
– Поплачь. Не то помру. Мочи совсем нет.
– И издали изумителен, и вблизи прекрасен. И лежит божественно, и идет славно. А падает так, что дух захватывает. И чист, и числа ему не счесть.
– А еще, еще…
– Всё.
– Как всё?
– А кроме него никого больше нет давно.
– И где он?
– Тут!
– А зовут-то его как?
– Снегом зовут, белым снегом.
Обычно люди от стыда сгорают – я остыл. Стою и дрожу от холода.
– Гляди, мужик в снегу. С чего бы это?
– Скажу – не поверишь.
– Говори, постараюсь.
– Это мы греемся об него.
– А он?
– А его в автобус не пустят.
Преступление
– Вы почему так любите острова?
– Потому что они – дети.
И конфеты дети,
И веснушки,
И родинки,
И пальцы,
И ресницы,
И дождь.
Там каждая капля – ребенок.
И снег до земли,
И буквы до слов,
И смех,
И сосульки,
И свет,
И Господь…
Как, когда люди позволили себе повзрослеть?
Как они не понимают: быть взрослым – преступление.
Острие
У меня всего много: и бумаги, и черного не счесть, и белого до боли. Задыхаюсь, задумываюсь. Зачем столько? Я не сто'ю вещей, и они меня не стоят. У острия всё в прошлом: и пошлость, и позор, и занудство нитей. Острие – остров, которого нет ни на одной карте мира. Корабли есть. Капитаны не те, они из карманов, в их головах ветры отказываются гулять.
Вчера был на приеме у врача, любопытным, черт, оказался. Спросил, сколько воздушных шариков лопнуло по моей милости.
Свободно
То, о чем человек не думал, то и свободно. А что свободно? Оказывается, не только думать, но и вопросы задавать – что в рабство вляпаться. И думать, и вопрошать грех великий. Ветер не думает, дует себе и дует. Эхо твердит одно и твердит. Так и мы живем, на воду дуем и твердим из года в год, чего велят, другим не во вред и себе на пользу. Ползать хоть и не опрятно, а приятностей в этом деле хоть отбавляй.
То, о чем человек не думал, то и свободно. Пусть оно себе дышит и нам не мешает сопеть
В тени дня
– Давай на цыпочки встанем.
– Зачем?
– Дотянемся до тишины, и я скажу тебе что-то очень важное.
Вечернее
– Если два заката, то это ее колени, и два восхода тоже они.
– Ты чего ворчишь?
– Я молчу.
– О чем?
Утро
Пальцев птенцы прошлись по кромке одеяла, настроили свет на двоеточие глаз:
– Здравствуй, жизнь моя!
– Здравствуй, она у нас по-прежнему одна?
– Да!