Дороги их разошлись неожиданно. Илья Григорьев уехал с группой будущих партизанских командиров на практические занятия, а Чумакова в это время перевели в Московский округ начальником штаба дивизии.

Началась испанская эпопея. Военный советник Иоганн, он же Федор Чумаков, не раз слышал о дерзких налетах республиканских подрывников во главе с неким Рудольфом на тыловые коммуникации фашистов. Они взрывали мосты, пускали под откос воинские эшелоны, нападали на автомобильные колонны. И когда об этом заходила речь, всегда восторженно называли имя Рудольфа.

В один из июльских дней 1937 года под Сарагосой, в седой от пыли и зноя оливковой рощице, где размещался командный пункт стрелкового полка, к Чумакову явился знаменитый Рудольф, чтобы договориться о переходе в тыл врага через линию батальонов группы подрывников. Увидели друг друга и замерли с открытыми от удивления ртами. Перед Чумаковым стоял Илья Григорьев с коричневым от загара лицом, в запятнанном шоферском комбинезоне и выцветшей пилотке.

Первую минуту разговаривали восторженными междометиями, ахали да охали. Радовались встрече, как мальчишки. А потом, когда улеглось возбуждение, наступили тревожные раздумья. Чумаков и Григорьев уже знали об арестах на родине и о том, что осуждены и расстреляны (как враги народа) многие военачальники… Трудно было поверить в это.

Никто еще тогда из простых смертных точно не знал, где правда, а где неправда. Впереди ждала томящая душу неизвестность…

Когда Микофин внес в комнату дымящийся кофейник, Чумаков сказал, продолжая прерванный разговор:

– Думаю, что меня сия чаша миновала только благодаря тому, что я находился в Испании.

– Ерунда! – запальчиво возразил Микофин. – Был бы в чем виноват, не пощадили б и тебя. Можешь мне верить: я два года занимаюсь кадрами и кое-что успел повидать…

Из коридора донесся басовитый телефонный звонок – продолжительный и нервный.

– Дают Ленинград, – уверенно сказал Микофин. – Иди.

Федор Ксенофонтович догадался об этом и сам, ибо так звонят только с междугородной станции. Он торопливо поднялся, загремев стулом, и широким шагом вышел в коридор. Только снял трубку, как тут же услышал нетерпеливый и приглушенный расстоянием голос Ольги:

– Да, да!.. Квартира слушает!

– Здравствуй, это я. – Федор Ксенофонтович с недовольством покосился на многочисленные, шеренгой выстроившиеся вдоль коридора двери, из которых, будто невзначай, выглядывали любопытные.

– Феденька, здравствуй, милый! Я целый вечер не отхожу от телефона! – затараторила Ольга. – У тебя все в порядке? Я почему-то нервничаю.

– У меня все нормально… Но очень плохи дела Нила Игнатовича. Тяжело болеет… – Федор Ксенофонтович хотел было рассказать о посещении госпиталя, но, расслышав, как заохала, запричитала Ольга, ощутил необъяснимое раздражение и грубовато сказал: – Твои охи ему ничем не помогут! Надо ждать самого плохого. Позвони Софье Вениаминовне, поддержи старенькую.

– Непременно, Феденька, непременно… Ох, боже мой!..

– Слушай дальше!.. Сейчас я выезжаю в Минск, а двадцать второго, в воскресенье, уже буду на месте, в Крашанах… Это небольшой городишко в Западной Белоруссии.

– Не забудь же позвонить, как приедешь!.. Слышишь?

– Слышу! А если не дозвонюсь, передай твоим гостям привет.

– Почему ты сердишься, Федор? – В голосе Ольги просквозила слеза. Не дожидаясь его ответа, она опять заговорила быстро, словно боясь, что он не дослушает: – Не откладывай с нашим переездом! Я уже все продумала, какие вещи отправить багажом, какие взять с собой. Ирина будет готовиться в институт там…

– Ирина дома?

– Ну какой же ты!.. У нее сегодня выпускной вечер!

– А-а, верно… Ну, желаю тебе всего…

– И тебе, Феденька!.. Звони и скорее забирай нас! Целую тебя, милый…

Не дослушав последние слова Ольги, Федор Ксенофонтович повесил трубку и вернулся в комнату, заполнившуюся теплым запахом кофе.

– Поговорил? – спросил Микофин.

– Спасибо, все в норме, – устало ответил Федор Ксенофонтович; он вытер платком влажный затылок и, присаживаясь к столу, придвинул к себе чашку с кофе. – Давай по последней. Стременную, как говорят казаки.

– Стременную так стременную. – Микофин наполнил рюмки и, дружелюбно глядя на своего гостя, прочувствованно изрек: – За твою, Федор, новую судьбу!

– Бойся судьбы тогда, когда она расточает ласки, – с ухмылкой сказал Федор Ксенофонтович и притронулся своей рюмкой к рюмке Микофина.

– К чему это ты? – с удивлением спросил Микофин. – Твоя военная судьба не очень-то щедра. Некоторые наши сокурсники уже армиями командуют.

– Да я так, вообще, – нехотя ответил Федор Ксенофонтович и, взглянув на часы, начал застегивать воротник гимнастерки. – Пора трогаться на вокзал.