— Свяжи тех, которых не укачало, — шепнул Барма. — Токо без шума.

Шуметь — не шумели, но крайний, которому достался конец каната, проснулся. Бондарь треснул его кулаком по лбу, и он заснул еще крепче.

— Я их, как бусы, на одну нитку снизал, — сказал Бондарь, поднимаясь на палубу. — А с этим как?

— Отталкивайся!

Барма поднял якорек, уперся толстым шестом в берег. От стойбища, в чем-то их заподозрив, бежали каменевские казаки.

— Эй, постойте! — кричали они.

— Чо стряслось-то? — продолжая отталкиваться, спросил Барма. Дощаник уж отошел, и волна несла его по течению.

— Нас с собой прихватите.

— Прыгайте. Речка всех куда надо сплавит, — бросив на Бондаря быстрый взгляд, Барма придержал суденышко. Но едва казачьи головы показались над бортом, как недоверчивых служак тут же припечатали к палубе, связали и кинули в трюм. Проснулся наконец и кормщик Егорка, к которому велено было обращаться.

— Вы чо тут разоряетесь? — недовольно спросил он, потирая красное худое лицо. Над губою топорщились редкие на кончиках бурые усы, бороденка, тоже редкая и седая, была набекрень. В ней застряли хлебные крошки. — Как занесло вас на мой дощаник?

— Был твой. Теперь наш, — усмехнулся Барма, направляя суденышко по течению.

— У Терехи, что ль, перекупили?

— Не токо его, тебя тоже. Теперь мы твои хозяева.

— Слава те осподи! — истово перекрестился Егор. — А то эть с Терентием-то Макарычем сладу нет. Замаял он нас. Сколь горбим на его — привета не видать. Те, внизу-то, мои брательники.

— Все, что ль? — ахнул Барма.

— Все десять. Я старший. Служим псу этому по седьмому году. А петля все туже да туже, — жаловался Егорка, все еще не веря в свое избавление. — Взял в долг двадцать пять рублей — пять раз по двадцать ему отработал, Тереха долг не скощает.

— На берегу-то которые — тоже твоя родня?

— Не-е, те опричники его. Он зол, а те, псы, еще злее.

— Ну ничо, укротим. — Вручив кормщику весло, Барма заставил его подгребать.

— Паруса поставить бы. Ветер попутный.

— Поставим, дай срок. Вон люди, видишь? Забрать их надо.

С берега махали Митя и Гонька. Даша рвала на пригорке цветы.

— Вот и суденышком разжились. Как, братан, ничего суденышко?

— Ничего? — обиделся Егор. — Да мой батюшка покойный в Мангазею на ём бегал.

— Ну, стало, и мы побежим, — усмехнулся Митя. Повернувшись к Бондарю, сказал: — Кеша, плотик-то разобрать не мешало бы.

— Ломать — не строить. — Бондарь спрыгнул на берег, и скоро под ударами топора ракитовые связки разошлись. Бревна, так много проплывшие вместе, бежали друг от друга без сожаления.

— Спасибо, плотик! — кричала вслед бревнам Даша. — Ты служил нам долго.

— И долго и честно, — кивнул Митя, несказанно радуясь, что наконец-то и у него свое судно. Неказисто суденышко, а отчаянные предки наши не на таких ли плавали тяжкими северными путями? Да и теперь еще в неприветных студеных морях нередко встречают утлые эти посудинки. Ежели льдины их не разотрут — волне не справиться: нырки, вертки, живучи.

— Ставь паруса, и — с богом! — скомандовал Митя, ощутив под ногами прочную палубу.

— Постой, братко! Сперва команду поднять надо. Так, что ли, Егор? Буди матросов своих, знакомь с капитаном. Капитан-то, брат мой, Митрий Пиканов. Будете под его началом.

— А мне чо: чье судно — тому и служу.

— Нет, кормчий, так не годится. Ты по душе служить должен, ретиво.

— Дак чо, дак разе можно иначе? Море же, оно слаженности требует, — насупясь, сказал Егор.

— Откуда узнал, что пойдем морем?

— Дураков-то в нашем роду не было. Давай выпускай братанов на волю.

— Выпущу. А сперва суд наведем над вашим казнителем. Суденышко снова пристало. Барма послал Егора за бывшим хозяином. Тот, кончив суд, тискал самоедскую девку.

— Зовет тебя купец этот. Сказывал, будто дощаник наш перекупил. Я усомнился, — сказал Егор, подбежав к казачине.

— Перекупил?! Да где он капиталы такие возьмет? Да я ему… Щас буду, — затягивая пояс, бухтел недовольно Терентий. Пнув молчаливо лежавшего самоеда, велел: — Посторожи этих, чтоб не утекли. Я мигом.

«Эти» и не думали убегать. Девка, которую Терентий мял, тихонько поскуливала. Самоед молчал, ко всему готовый. Он не боялся ни смерти, ни обиды. Все едино скоро идти в холодный чум. Девок, дочек своих жалко. Замуж выдать их не успел. Возьмет их с собою этот злой русский, увезет неведомо куда. Двух старших так же вот увезли, и никто о судьбе их не слыхивал.

Барма, заметив, что Каменев близко, моргнул Бондарю: прими гостя как следует, сам отправился в стойбище.

— Глянется на коленях-то? — спросил старика, стоявшего на коленях. Разрезал ремни, но самоед и теперь не поднимался. — Ну стой, стой, душа рабья!