Когда лагун обошел по кругу, Митя еще раз напомнил, что на судне все свободны, но если уж собрались служить под его началом, то служить надо верно.

— После присягу примете.

— Присягнем. Все до единого, — заверил Егор и отвел Барму в сторону. — Самоедка-то просила на ночь остаться, — шепнул, оглядываясь на Дарью Борисовну.

— Я разе против? — вздохнул Барма.

Но ветер дул попутный. Команда подобралась умелая. Кораблю плыть.

— Присяга-юу… — вразнобой повторяли за Митей братья. — России ради не щадить живота. Служить ей не за страх, а за совесть. Слушаться командира и положить жизнь за други своя. Флагу, кораблю и отечеству верным быть до последнего часу…

— Аминь, — торжественно заключил Бондарь, окропил каждого родниковой водою и сам прочувствованно, без за иканий прочел сочиненную Митей присягу, за ним — Барма, Даша и даже Гонька. Немой пробежал глазами текст, приложил к груди руку, замаячил: «Я тоже принимаю».

— Все понял, юнга, все понял, — кивнул ему Митя и велел вытащить из трюма собранное Каменевым добро. Было добра немало: копченые окорока, вяленая и соленая рыба, мука, мягкая рухлядь, сало медвежье, рыбий жир…

— Постарался Тереха для государя, — подивился Бондарь обилию мехов и продуктов. Сам он был неприхотлив, нежаден: лишь бы тело грешное нашлось чем прикрыть да в животе не урчало. В могилу-то все одно уносишь только то, что на себе да в себе. И тем черви распоряжаются.

— Куда мы употребим все это? — спросил Митя, самый щепетильный из всей команды. — Может, в казну сдадим?

— Казна и добро это, и нас упрячет. Какой-нибудь ярыга добром поживится, спасибо не скажет. Нет, братко, по всем законам рухлядь наша. Мы ее в деньги переведем, а деньги сбережем для похода, — рассудил здраво Барма. — Но ежели не прав я — поступите иначе.

— Царь Соломон лучше не рассудил бы, — поддержал его Бондарь, выглянув из трюма. В руках у него были ружья и казачьи пистоли. — А вот к куче вашей прибавок — куча мала.

— Прибавок добрый, — обрадовался Митя. — С ружьями не пропадем: от ворога отобьемся и пропитание себе добудем. — Оглядев команду свою, вдруг рявкнул: — Вста-ать! Построиться!

Даша испуганно отпрянула, немой сжался. Прочие растерянно улыбались, пожимая плечами. Чудит капитан!

— Не поняли? Приказываю… — Митя расставил мужчин по ранжиру, первым стоял самый рослый Бондарь, за ним Гусельников-второй, которого братья звали Полтора-Петра, далее — брат младший, Степша, Барма и все прочие. — Вот это и есть строй. Ясно? А кому со второго раза не ясно, тому на флоте боцмана зубы считают. Мы без битья обойдемся — по разуму и по совести. Егора боцманом назначаю. Побудка, строй, порядок, питание на корабле — его забота. Кешу и вас, — Митя отделил Петра и Степана, — определяю в плотничью команду…

И скоро каждый, кроме Бармы, Даши и Гоньки, знал свои обязанности.

— Нас-то что же забыл? — спросил, не утерпев, Барма. — На корабле для каждого дело должно быть.

— Настанет и ваш черед, — вглядываясь в очертания берега, сказал Митя. — Егор, возьми круто влево!

Но едва судно приблизилось к левому берегу, ринулся к кормщику и рванул руль вправо. Река здесь сужалась, и на обеих сторонах кусты подозрительно шевелились.

— Зарядить ружья, взять топоры! Даша, Гонька, в трюм! Живо!

— Эй, табаньте! — крикнули с левого берега. Из кустов вышел офицер.

— А вы кто такие? — спросил его Митя.

— Люди государевы. Разбойников ловим. Балуют тут.

— Ну, где они не балуют, — проворчал Барма, дав знак Мите: «Вперед!»

— На весла, мужики! — скомандовал Егор. Дюжие братья, рассредоточась по обоим бортам, напряглись за веслами. Хлопнул парус шкаториной, дощаник рванулся через волну.

— Куда вы? Эй! Тут офицер болен, гонец царский, — сердито окликнули с берега.

На другом берегу засмеялись.

— Щас, разворот сделаю, сносит, — ответил Митя, спеша уйти как можно дальше.

— Не шали! Стрелять велю! — пригрозил офицер, сообразив, что от него удирают. Но судно вышло из узкой горловины и устремилось к изгибу. Там за длинной косою с этого берега из ружья не достать.

Из кустов выскочили солдаты. Четверо несли на ружьях не то раненого, не то больного. Трое брали прицел.

— Ходу, ребятушки, ходу! — внушал Митя.

Дощаник мчался птицею, но пуля и птицу достанет. Раздался выстрел — высоковато взял стрелок, сбил с капитана шляпу. Митя мысленно перекрестился, подобрал шляпу и, велев всем лечь, сам стал у руля. Три следующих выстрела расщепили крышу над трюмом, оцарапали мачту. Из команды никого не задело. Офицер бранился, бил солдат по шеям, требуя целиться в капитана. Но вдруг свалился от выстрела сам: стреляли с другого берега. Дружно стреляли: упали два или три солдата, остальные, подхватив раненого, скрылись в кустах.

Оба берега настороженно затихли, и Митя услышал среди тишины, как громко хлопает парус и тяжело, сипло дышит Бондарь.

— Господь за нас. Молитесь, ребята, — сказал Бондарь.

— Господь или кто — разберемся после, — проворчал Митя. — Садись на весла!

И снова среди враждебной тишины мчит по реке Сулее дощаник. Река ласкает его борта, приветливо журчит за кормою, а по берегам, в кустах, кто-то заряжает ружья.

Над мачтою куличок свистнул. Тонко-тонко заныл комар: над Митиной головой, играя, пролетели две жемчужные бабочки, сели на румпель. Презрев войну, вину, злобу, залился звонкой песней жаворонок, и вместе с песней взошла тихая радуга. Она, как и люди, пила из Сулеи, наполнялась силой и огнем небесным, бледные полосы ее стали отчетливы, теплы. Дальний горизонт был тих и раздумчив. Солнце ушло ввысь, прикрылось белым облачком. «Смотрите, смотрите на красоту, мной сотворенную! Я светом своим ослеплять не стану», — говорило оно людям.