Доброслав любил Мерцану, долго искал её и нашёл в Константинополе: она уже стала матерью двоих детей. Нашёл и Медного Быка. Казнили его... Об этом, кстати, язычник Доброслав говорил Рюрику в Новгороде, когда речь зашла о славянских богах.

После казни Медного Быка Доброслав уехал из Византии, а Дубыня влюбился в сестру монаха Леонтия, телохранителя Константина (Кирилла) — просветителя славян, принял крещение, женился и уехал жить в селение, расположенное недалеко от монастыря Полихрон, где Константин и его брат Мефодий изобрели славянскую азбуку.

Язычник Клуд тоже хорошо знал Леонтия и Константина-философа, когда те, будучи в Крыму, в Херсонесе, искали и нашли мощи святого Климента, а потом ездили к хазарам по приглашению кагана Завулона на богословские споры, то Доброслав вместе со своим псом Буком сопровождал их.

Замечательный был пёс! Жаль, что погиб при нападении хазар на Киев... «А у Дубыни-Козьмы и сестры Леонтия, наверное, уже и дети есть», — подумал Доброслав Клуд, когда, встретившись с патриархом и заручившись твёрдым обещанием Фотия, что просьба Аскольда будет исполнена, отбыл далее в глубь Византии.

А послы вскоре привезли на берег Днепра епископа, назначенного для Киева константинопольским патриархом. В своём окружном послании по этому поводу Фотий писал между прочим следующее: «Не только болгарский народ переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и тот народ, о котором многие рассказывают и который в жестокости и кровопролитии многие народы превосходит, оный глаголемый Росс, который поработил живущих окрест его и, возгордясь своими победами, воздвиг руки и на Византийскую империю; и сей, однако, ныне переменил языческое и безбожное учение, которое прежде содержал, на чистую и правую христову веру и вместо недавнего враждебного на нас нашествия и великого насилия с любовью и покорностью вступил в союз с нами. И столь воспламененна их любовь к вере, что и епископа, и пастыря, и христианское богослужение с великим усердием и тщанием приняли».

Существует предание, что когда назначенный Фотием епископ прибыл в Киев, то Аскольд принял его на народном вече. Народ киевский спросил епископа:

— Чему ты хочешь учить нас?

Епископ открыл Евангелие, переплетённое в золотые пластины на золотых застёжках, и стал говорить о Спасителе и его земной жизни, а также о разных чудесах, совершаемых Богом в Ветхом Завете. Русы, слушая проповедника, сказали:

— Если мы не увидим чего-нибудь подобного тому, что случилось с тремя отроками в огненной пещи, мы не хотим верить…

Без колебания служитель Божий смело ответил им:

— Мы ничтожны перед Богом, но скажите, чего хотите вы?

Они просили, чтобы было брошено в огонь Евангелие, и обещали обратиться в христианскую веру, если оно останется невредимым.

Тогда епископ воззвал:

— Господи! Прослави имя твоё перед сим народом! — и положил книгу в огонь.

Евангелие не сгорело, лишь оплавились края переплёта. После этого многие из присутствующих, поражённые чудом, крестились...

В Киевской Руси в это время стояли морозы, Днепр был закован в лёд, по нему бежали позёмки, пластаясь у берегов. Пласты наслаивались, поднимались всё выше и выше и превращались в сугробы с белыми над разводами льда крышами; византийский епископ крестил киевский люд в Николин день, поэтому многие мужчины получили тогда имя Николай, а женщины — Варвара, так как день памяти великомученицы отмечается православной церковью накануне [68] .

Стал также называться Николаем и князь Аскольд, а Варварой — его младшая жена Забава; вскоре епископ обвенчал их в построенной деревянной церкви святого Николая — законный христианский брак: язычница Сфандра удалялась теперь от князя навсегда. И даже не потому, что по её приказу был убит его сын, — по промыслу Божьему...

Пока было крещение, а потом и венчание, Дир из лесного терема и носа не показывал. Зато шмыгали туда-сюда (в лес и обратно в Киев, а из Киева снова в лес) гонцы верховного жреца Радовила, которые обо всём докладывали младшему киевскому князю, так что тот был в курсе всех происходящих событий. Поначалу Дир затаился, особенно после убийства сына Аскольда, то есть Николая. (Когда Дир узнал об этом имени, он долго и безобразно ругался.) Дружину свою держал наготове, думал, что старший брат приедет силой вязать его, но пока, слава Перуну, обходилось.

Как только в деревянной церкви, что вознесла свои купола рядом с кумирней, началось богослужение, люди, идя в храм мимо идолов, плевали в их сторону. Радовил велел тогда заложить сани-розвальни и, запахнувшись в медвежью полость, сам поехал к Диру.

Лицезрение непотребства для жрецов было делом обычным — они и сами призывали к гульбищам с раздеванием догола и совокуплением в языческие праздники. Но то, что увидел в лесном тереме Радовил, поразило даже его, видавшего виды; особенно изощрялись дружинники Дира, для своих утех натащившие молодиц из соседних селений. Да ладно бы молодиц — малолеток тоже; всех их они одинаково приобщили к половым усладам, и те, приохотившись к ним, с удовольствием разделяли теперь ложе не только со старшими дружинниками, но и с отроками.

Забавлялись мужчины и с мальчиками, а всех больше занимался ими сам Дир, пресытившись женщинами. Может быть, горевал по убиенной им же печенежской деве — успокоительнице сердец, может, в неуспокоении находилось сердце его?!

Радовил на всё, как говорится, закрыл глаза. Не боясь, напрямик, спросил младшего архонта:

— Что будем с князем Аскольдом, то бишь Николаем, делать?

— Если ты, пропахший дымом и угольной гарью злыдень, ещё раз назовёшь имя Николай, я придушу тебя собственными руками.