Конечно, в день выборов у директора «Останкино» всегда бывает чертова уйма дел — одно срочнее другого. Но к ним ко всем даже опасно приступать, если Фортуна сердится. Сперва надо вернуть ее расположение, загладить очевидную свою вину...

Не прошло и часа, как на месте унитаза в полу образовалась круглая дыра. Сантехник тыльной стороной ладони смахнул пот со лба и вопросительно глянул на меня снизу вверх. Я поспешно сплюнул в левый угол, растер плевок каблуком левого ботинка, после чего кивнул.

— Ну, с Богом! — Засучив рукав, дядя Володя погрузил руку в открытый зев фановой трубы.

Я сделал над собой усилие, чтобы не задышать только ртом. Это была легкое самоистязание: еще одна жертва на алтарь госпожи Удачи. Знак покаяния и смирения.

— ... Есть! — тяжело пропыхтел дядя Володя, вытаскивая руку.

В руке была она. Я торопливо подставил сложенный из газеты кулек и заполучил обратно свою драгоценность. Нашлась! Это еще не показатель, что Фортуна простила меня окончательно. Но уже знак, что я не совсем безнадежен. Пусть. Впредь я буду паинькой.

— Удивляюсь я тебе, Николаич, — заворчал сантехник, бултыхая руку в ведре с водой. — Было бы из чего огород-то городить! Я понимаю, кольцо бы золотое в очко упустил. Или там брильянт каратов хоть на тридцать... А то уж такая дрянь, прости Господи!

Чтобы не сглазить находку, я трижды обмахнул газетный фунтик сухой веткой омелы. Теперь можно вернуться в кабинет, к своим неотложным делам.

— Спасибо, дядя Володя, — задушевно поблагодарил я сантехника. — Ты меня крепко выручил. В понедельник не откажись получить премию, из моего директорского фонда. За доблестный труд...

— Уж не откажусь, Николаич, — пробурчал в ответ дядя Володя. — Какой дурак от премии откажется? Это раньше, при коммуняках, некоторые выделывались, лезли в дерьмо задаром. А нынче капитализм, шабаш! Нынче никто за одно спасибо в дерьмо не полезет... Да и дерьмо-то сейчас пожиже, чем в старые времена, — с внезапной грустью прибавил он.

Эту заветную тему сантехник готов был творчески развивать и дальше, и глубже. Не дожидаясь, когда он допоет свою старую песню о главном, я поторопился убежать от дядиволодиной ностальгии. Мой талисман, моя кроличья лапка, которую я сегодня утром обронил в жерло унитаза, была спасена. Остальные грани философии отхожих мест меня не волновали.

В приемной я вручил секретарше Аглае газетный кулек с завернутой лапкой, настрого велел ее отмыть-просушить, а сам призвал в кабинет Юру Шустова. Тот уже давно слонялся по коридору в поисках начальства. Мой заместитель готов был отдать рапорт, но не находил, кому.

— Еще минутку, Юра... — извинился я и первым делом доразложил пасьянс.

На мое счастье, «Голова Медузы» открылась с первой же попытки. Влияние дамы пик ослабил червовый валет, а короля треф значительно потеснил бубновый туз. Видывал я расклады и получше, однако не стоило привередничать, пока главный амулет не просох.

Юра сочувственно наблюдал за моими манипуляциями. Будучи сам подвержен хворям, Шустов с пониманием относился и к чужим болезням. Бедняга шеф, который битый час промаялся в уборной, имел право чуть-чуть расслабиться.

Напоследок я прикоснулся пальцем к серебряной подковке и велел Юре:

— Докладывайте.

— Все идет по графику, — с готовностью отрапортовал Шустов. — Команда Журавлева сидит на избирательном участке в Крылатском и ждет Президента. Рокотов заранее набросал подтекстовку: судьбоносный день, верность Конституции, свобода выбора, традиции демократии. А на фоне голосующего Президента пойдет фраза о том, что сегодня весь ход мировой истории впрямую зависит от самоопределения граждан России.

— Немного высокопарно, — заметил я. — А, впрочем, оставьте. Лишний пафос сегодня не помешает. Только уберите, Бога ради, из комментария словечко «судьбоносный». Железный Болек слышать его не может. Его тонкий филологический слух оно нервирует.

— Уберем, — пожал плечами Шустов. — Пока Журавлев не привезет из Крылатского видеоряд, саундтрек можно варьировать сколько угодно. Заменим судьбоносный день на решающий.

Я подписал к эфиру уже готовые новостные репортажи, обсудил с Юрой тематику откликов с мест, а попутно наметил очередность прямых включений из Центризбиркома. Из-за качества нашей техники связи каждое дневное включение давалось большой кровью, но прока от них было мало. Пока не истекало время для голосования, ведущим возбранялось даже намекать на предварительные цифры. Поэтому наши комментаторы ежечасно выходили в прямой эфир с видом ученых барбосов или подпольщиков: все знаем, только сказать ничего не можем. Такое дневное мычание Юра поручал наиболее стойким и проверенным репортерам, хотя избиркомовские секреты еще лучше сумели бы сохранить репортеры-заики, глухонемые или вдребезги пьяные...

— А где наша сладкая парочка? — неожиданно вспомнил я о позавчерашних возмутителях моего спокойствия. — Где Мельников и Печерский?

— Я сделал все, как вы велели, Аркадий Николаевич, — доложил Шустов. — Выдал им подъемные и заказал билеты на сегодня. Они должны улететь из Москвы в половине одиннадцатого... — Юра скосил глаза на стенные часы. — Уже летят.

— Точно уже летят? Вы сами проверяли?

У меня не было причин усомниться в Юре. Но Мельников и Печерский — случай особый. Когда из двух алкашей-неудачников один вообще хронический невезун, надо следить за обоими позорче и держаться от них подальше. Иначе тебя самого зацепит гневом госпожи Фортуны. За компанию.