Шрифт:
— Убирайся отсюда, предатель! — взревел Горин. — Если тебя не устраивают твои… твое племя, пойди и найди себе другое! Найди, если кому-то понравится ублюдок полуэльф. Не можешь уважать тех, кто лучше тебя, — уходи прочь!
— Кто лучше-то? — пробормотал Лукойо, хотя понимал, что слишком слаб для того, чтобы выдержать удар.
Удар, конечно, последовал, и голова Лукойо запрокинулась назад. В ушах зазвенело. Лукойо услышал голос вождя, перекрывший вопли остальных:
— Уходи и не приближайся к племени ближе, чем на десять миль, ибо с этого дня любой имеет право убить тебя на месте, и при этом не нарушит закона! Иди и найди себе жизнь, если сможешь, или смерть, как могла ее найти моя дочь!
Лукойо похромал прочь, не осмелившись даже спросить, нельзя ли ему хотя бы взять с собой немного хлеба и воды. Он и так знал, каков будет ответ, знал, как злорадно ему откажут. Он поковылял прочь, слыша, как его зовет женский голос — то была его мать, она не видела Лукойо, но звала его, а ей даже не дали с ним попрощаться.
Сердце Лукойо наполнилось черной ненавистью, и он поклялся отомстить. «Улаган, — безмолвно взмолился он, — с этих пор я твой. Пошли мне отмщение, и я буду служить тебе, чем только смогу! Пошли отмщение! Я хочу отомстить этим тупоумным и бессердечным людям! Всем, кто смеется над слабыми, всем, всему их роду! Человеконенавистник, спаси мне жизнь, чтобы я мог убивать людей — о да, чтобы они погибали в муках!»
Но Улаган молчал. Разве он станет беспокоиться? Лукойо с горечью осознал: ответ бога в том, выживет он или умрет.
Палайнир укусил один паук, а Лукойо — целых три. Несколько дней он провалялся в горячке, сменявшейся жутким ознобом. Неделю он лежал в маленькой пещерке у воды под корнями старого дуба, когда мог, ловил губами капавшие с корней капли грязной воды, а когда ему это не удавалось, он весь трясся и проклинал судьбу… И еще он мечтал, он все время мечтал о том, как могучий Улаган выходит на битву со всеми, кто жалеет людей, как он ревет от ярости и уничтожает даже собственных детей — ульгарлов. Лукойо мечтал о кровавых жертвоприношениях, которые бы принесли радость богу-безумцу, мечтал об агонии и пытках — пытках, в которых мучителем будет он…
Он мечтал об отмщении.
Отмщении всем людям, всем эльфам — всему живому, кроме улинов.
А потом, наконец, лихорадка прошла, и Лукойо очнулся и изумился тому, что он жив. Значит, багряный бог все-таки спас его! Сначала Лукойо мог только немножко ползать по грязи, придерживаясь за корни, и прятаться. Мало-помалу силы возвращались к нему. К реке, чтобы попить, он добирался ползком и пил по-собачьи. Потом полз обратно в пещерку под корни. Но настал день, когда он смог бросать камни и убивать этими камнями кроликов и белок. Только кроликов и белок он мог добыть себе на пропитание, но ему и этого хватало, и ему нравилось убивать. Лукойо не осмеливался разводить костра — заметь огонь люди, они могли явиться и убить его, но он с радостью обходился без костра: оказывается, ему нравился вкус крови! И вкус нравился, и вдобавок, поедая сырое мясо, он лелеял мысль о море людской крови.
Лукойо ел, спал, набирался сил и продумывал свою месть.
«Улаган, — молился он, — пошли мне кого-нибудь, на кого бы я мог обрушить свой гнев! Пошли мне жертву для отмщения! Лучше бы кого-нибудь из моего бывшего племени, но если нельзя, то я готов убить любого, кого бы ты ни послал! Лишь бы это был человек!»
И ему было радостно тешить себя мыслью, что багряный бог услышал его.
Глава 4
Рил сухо закашлялась, рывком села и поймала руку Огерна.
— Муж мой… прошу тебя…
— Успокойся, милая. Лежи тихо. — Огерн нежно уложил жену на подушку. — Ты больна, любовь моя. Береги силы.
— Но, Огерн… — Ее рука крепко сжала его руку, и он с трудом сдержал набежавшие слезы. — Муж мой, выслушай меня. Я… если я… умру… наш сын… кто же тогда…
— Тише, тише! — задыхаясь, выдавил Огерн — так у него сдавило грудь. — Я понимаю, когда дело доходит до того, чтобы нянчиться с малышами, я становлюсь неуклюжим и бесполезным верзилой, но в нашей деревне хватит женщин, которые сумеют позаботиться о ребенке. Отдыхай и поправляйся. Друзья присмотрят за ребенком вместо тебя.
— А если я умру?!
— Ты не умрешь, — решительно сказал Огерн. — Лихорадка пройдет! — Но под ложечкой у него сосало: он понимал, что лихорадка может и не пройти.
Рил снова попробовала заговорить, но Огерн прижал палец к ее губам.
— Лежи и молчи. Пока темно, пока ночь, лежи и спи ради нашего малыша. Ради меня.
Тело жены напряглось, вытянулось, она опять пыталась подняться, но в глазах Огерна была такая мольба, что Рил все-таки послушалась его и откинулась на подушку. Огерн глубоко вздохнул и пробормотал:
— Отдохни и наберись сил для борьбы с болезнью. Это самое главное, что ты можешь для всех нас сделать сейчас.
Рил сглотнула, закрыла глаза и кивнула:
— Раз ты так хочешь.
— Милая моя.
Его рука накрыла ее руку. Огерн наклонился, поцеловал жену и тут же выпрямился — на него строго смотрела Мардона.
Огерн кивнул, погладил еще раз руку Рил, встал и отошел, дав Мардоне встать на колени около больной. Мардона положила на лоб Рил холодный влажный кусок ткани. Кто-то коснулся руки Огерна. Огерн вздрогнул и оглянулся — рядом стоял Чалук, второй шаман их племени. Чалук поманил Огерна, и Огерн пошел за ним, бросив через плечо последний, встревоженный взгляд на Рил.