Как только лазутчики сообщили, что войско ваньяров находится в считанных днях пути от строящейся городской стены, Огерн оставил занятия магией Норилю и жрице богини Рахани — этой жрице Нориль доверял, да она и сама предложила свою помощь. Так что Огерн ушел от них, собрал небольшой отряд королевских воинов, чтобы повести их на врагов.

— Почему это ты нас поведешь? — возмутился начальник гвардии. — Мы были воинами всю нашу жизнь. А ты? Ты — только тогда, когда тебе это нравилось!

— Я был воином, — поправил его Огерн. — И я им остался. Бири — всегда воины, даже тогда, когда они охотятся или рыбачат, даже тогда, когда они куют железо. А лесной воин знает такие хитрости, какие неведомы воинам, привыкшим сражаться на поле.

Начальник гвардии набычился, сощурил глаза.

— И у тебя хватает дерзости заявлять это нам в лицо?

— Хватает. И я сделаю еще кое-что, — кивнул Огерн. — Я докажу, что все именно так, как я говорю, но только тем из ваших людей, кого я выбрал, а не тебе. Законы города ты знаешь, так что останешься тут и возглавишь оборону.

Начальник гвардии покривился:

— Это — твое боевое искусство? Ты уведешь войско стену, а я буду командовать оставшейся горсткой здесь.

— Верно, — кивнул Огерн. — Но лучниками будет командовать Лукойо.

— Я останусь здесь? — возмутился полуэльф. — Да я вдвое хитрее тебя, охотник! Вдвое увертливее! Вдвое ловчее!

— Вдвое — как лучник, — согласился Огерн.

Лукойо вздернул подбородок.

— Ты знаешь только леса! А меня растили в полях. Мы шли за большими стадами. И уж конечно, привычки этих коневодов мне яснее, чем тебе!

— Я сумею разобраться, — отрезал Огерн. — Стоит мне только увидеть, куда покатятся их колесницы. Ты должен остаться, Лукойо. А как только настанет время выводить лучников, ты их выведешь.

С этими словами Огерн ушел.

С собой он взял двадцать человек. Они пошли вдоль берега реки, русло которой пролегало футов на десять ниже поверхности равнины. Огерн шел на север — туда, где заметили ваньяров, и по пути учил свой отряд тому, как прятаться среди скал и кустов. К тому времени, когда отряд добрался до ваньяров, все научились скрываться за считанные мгновения. Хороший следопыт разыскал бы спрятавшихся, разыскал бы и воин, знавший, что где-то рядом затаились враги, а вот ваньяры бы их не нашли.

Как только запахло ваньярскими кострами, отряд Огерна ушел в прибрежную тень, и все друг за другом стали перебегать от камня к камню, от куста к кусту, как научил их Огерн. Увидеть кашальцев было можно, но для этого надо было их специально высматривать. А у ваньярских женщин, что выходили к реке полоскать белье и набирать воду, такого желания явно не наблюдалось. Воины замирали на несколько мгновений, потом осторожно скрывались с глаз и выжидали до тех пор, пока ваньярские рабыни не уходили с берега. Затем воины под предводительством Огерна снова пошли вперед и шли до тех, пока не учуяли запах множества лошадей. Тогда весь отряд улегся на землю и дальше передвигался ползком — увидеть их можно было только острым, наметанным глазом. Отряд затаился до темноты и дождался, пока стихнут песни и ругань. Когда стало тихо, Огерн дал своим людям знак, собрал их и еле слышно проговорил:

— Найдите дозорных и первым делом уберите их. Потом отвяжите лошадей.

— А убивать не надо? — прошептал юноша, глаза которого полыхали огнем.

— Только тогда, когда будем уходить из лагеря, — твердо сказал Огерн.

И отряд принялся за дело. Бесшумно и ловко сновали воины Огерна мимо шатров, откуда доносились сопение и храп, мимо рабов, которые, обессилев, спали на сырой земле. Один за другим кашальцы оказывались за спинами у дозорных. Только одному из дозорных удалось вскрикнуть, но его крик тут же прервался. Гарроты делали свое дело быстро. Добровольцы, которые пошли с Огерном, давно состояли на службе в королевской гвардии. Им и прежде случалось убивать, когда на них нападали преступники. Теперь же гвардейцы с мрачными лицами совершали нападения сзади, а ваньяры корчились и извивались в их руках. Огерн предупредил своих подчиненных, что ваньяры крайне терпеливо переносят боль и жестоки в убийстве, и в этом он был прав, однако дело продвигалось быстро. Прошло совсем немного времени, и вот кашальские воины уже опустили наземь бесчувственных дозорных и, крадучись, поспешили к лошадям.

То тут, то там ржали лошади, которым кашальцы быстро и ловко перерезали стреноживавшие их веревки. Воинам оставалось всего несколько лошадей, как вдруг раздался сонный голос, чего-то требовавший по-ваньярски. Кашальцы застыли, вопросительно глядя на Огерна. Тот знаками изобразил шлепок, и тогда воины короля захлопали по лошадиным крупам. Ночь переполнилась диким ржанием. Лошади всхрапывали, метались, как безумные, и устремлялись в поле.

Ваньяры просыпались, словно медведи после спячки. Они рычали, хрипели и жаждали крови. И воины удовлетворяли их жажду: перерезали ваньярам глотки или приканчивали мечами. Ни один из ваньяров не встал на пути у кашальцев — у них и так забот хватало: они только и делали, что уворачивались от обезумевших лошадей. Там и сям кто-то из ваньяров кидался за несущейся мимо лошадью, но налетал на кашальский меч или попадал под удар топора.

В конце концов, оставив позади себя ревущий и стонущий стан ваньяров, кашальские воины встретились в назначенном месте: около высокой скалы, торчавшей посреди равнины, — на полпути между ваньярским станом и городом.

— Сколько нас? — спросил Огерн.

Воины переглянулись, тяжело дыша, и один из них ответил:

— Не хватает только Ласа и Одро, остальные все здесь.

— Я видел, как упал Лас, — добавил другой кашалец. — Его пронзило ваньярское копье.

— А я видел, как какой-то варвар рассек голову Одро своим топором, — с горечью в голосе проговорил еще один кашальский воин. — Но они заплатят за это, твари, заплатят впятеро больше!