— Вы не рассматривали вероятности, — сказал я, — что покойная приняла весь этот комплекс ядов сама?

— Рассматривал. Но я не вижу никаких мотивов для самоубийства. Может быть, у тебя есть какие-то соображения?

— Стоп. Я не хочу переходить с вами на ты.

— А я всегда обращаюсь на ты к убийцам.

— Я не убийца. Поэтому давай-ка остаемся на вы, ладно?

Следователь опустил очки на нос и пристально посмотрел на меня поверх титановых колец, уже совсем не похожий на Леннона. Я спросил:

— Состояние ее здоровья на момент смерти известно?

— Разумеется. Никаких смертельных недугов.

— Личная жизнь, какие-нибудь любовники?

— Ее личной жизнью были вы.

— Выходит, как ни крути, я виноват.

— Вы имеете полное право на выводы.

Я пытался сообразить. Ленка была чрезвычайно скрытным человеком. Неизвестно, непонятно, что творилось в ее душе. Может быть, я был всем смыслом и солью ее жизни и, предав ее во имя другой, разрушил всю ее жизнь? И вот, таким китайским способом она решила отомстить. Заставить меня страдать — и сознанием того, что явился невольным убийцей, и даже, может быть, расплачиваться за это тюрьмой… Бессмыслица!

— Одним словом, — сказал Пилипенко, — информация к размышлению. — Мы не можем с точностью утверждать, что яд был именно в той кастрюле, которую вы принесли. Доказать этого не можем. Оснований для того, чтобы обвинить вас, у меня пока что нет.

— Что значит, пока что? Вы что же — уверены в том, что я умышленно отравил эту женщину?

Пилипенко посмотрел на меня выразительно, плотно сжав губы. Сказал:

— Я уверен лишь в том, что рано или поздно разоблачу убийцу.

Нет, мои записи не превратились в мягкий триллер а-ля Тюльпанов. Наверное, так навсегда и останется для меня тайной то, что произошло с бедной моей женщиной.

Мысль № 1

Некрасавицы всегда самые бойкие трахуньи. О, бойкая трахунья моя, какую жалость иногда я испытываю к тебе!

[На полях: «Это он об ком? Опять о ней?»]

Мысль № 2

Есть два типа писательских жен, писательских женщин вообще, о чем говорит мне мой личный опыт, откровения друзей, сама история…

Большинство жен не то чтобы равнодушны к творчеству своего мужчины — они не читали ни строчки из его писаний. Тому есть разные причины: одна вообще не читает никаких книг, поэтому и самого прочитать — для нее труднейшая задача. Другая боится, что ей не понравятся тексты возлюбленного, и она потеряет к нему остатки уважения. Третья попросту думает: да знаю я его как облупленного — чего такого он там напишет?

Мысль № 3

Вторая категория, малочисленная — это женщины-поклонницы, женщины фанатички. Это героические подвижницы своих пишущих мужчин, они помогают им всю жизнь, берегут их рукописи, после их смерти — оставляют воспоминания. Жена Булгакова, Достоевского, Мандельштама… Много их.

Вика принадлежит ко второй категории, к первой принадлежала Аннушка. Той дашь готовую рукопись, честь большую окажешь как первочитателю, а она, глядишь, на третьей странице и заснула. Это несмотря на то, что она, в принципе, читательница, да и закончила Литинститут с дипломом профессиональной переводчицы (с эстонского).

Только вот в чем вопрос: самому писателю (мужчине) какая из двух женщин дороже — та, которой наплевать на твое сочинительство и которая видит в тебе только самца, или та, которая и любит-то тебя именно из-за текстов?

Мысль № 4

В Литинституте было именно так. Мы любили друг друга за тексты. Наверное, потому, что все мы, словоблуды, были некрасавцами и некрасавицами. Кроме, разве что, двух-трех человек, в частности, моей Анечки, но она — бездарность, случайно попавшая в этот круг.

— И почему красивые девушки всегда пишут плохие стихи? — спрашивал меня как-то один знакомый поэт, утверждая тем самым великую и болезненную мысль.

Мысль № 5

Это он об Анечке и говорил, между прочим. Я был тогда ее женихом и должен был дать за такие слова в его выпуклый лоб. Но мне дороже истина, а не Платон.

Справедливости ради замечу, что сам он был и талантливый, и красавец одновременно. Возможно, первое со времен Есенина исключение, подтверждающее правило.

Я уже упоминал этого человека, пред-Ильдуса, которого я чуть не зарубил топором. У него был высокий лоб и гладкий точеный подбородок, профилем он напоминал крейсер «Аврора».

Он был знаменит тем, что сочинил эффектную, искрометную поэму «Хуй», из которой я до сих пор помню некоторые куски.

Что там вроде…