В начале девяностых, когда с литературы были сняты цензурные протезы, я подумал: вот оно, пришло мое время.

Как бы не так. В срочном порядке были изготовлены протезы новые. Задушил бы этого Тюльпанова своими руками. Взял бы его за волосы и тер лицом об асфальт, пока лицо его не стало вполне азиатским.

Зачем, за что? Да потому что: «Ребята! А ведь на его месте должен был быть я…»

Мысль № 14

Застав этот мир на сломе эпох, первую половину жизни я провел при социализме, вторую — в этом ублюдьем дерьме. Самое смешное, что было бы вполне комфортно, если бы жизнь прошла наоборот: стариком — при социализме, юношей — в ублюдьем дерьме.

Мысль № 15

Всё, что происходит со мной, как-то не так — недоделано, несовершенно, будто бы кто-то, где-то высоко над [неразборч.] пишет свой убогий черновик графомана.

Вот, образовалась у этого человека молодая жена. Казалось бы, можно только завидовать ему. Но нет. Девушка молодая, но некрасивая. И уже никакого значения не имеет ее возраст.

[На полях: «Ох нихуя себе. Вот что ты, оказывается, обо мне думал, урод. А ведь ни словом не обмолвился, гнида. Почему же ты тогда меня так желал? Почему так и называл — желанная моя?»]

Так я называю сию главу, ибо жажду завязать, наконец, отныне и навеки. Свадебный запой не в счет, это получилось по инерции, автоматически, вроде как Шура Балаганов залез в кошелек — тогда, в трамвае, в самый счастливый миг своей жалкой жизни. Была, правда, еще одна великая пьянка, но и она имеет объяснение…

Сегодня ночью Вика вдруг сказала:

— Я бы хотела с тобой напиться.

— Да неужели? — притворно удивился я.

— Именно. До потери памяти, до чертиков.

— Странное желание, девушка, ты меня удивляешь.

— Пусть это будет в последний раз, самый последний для тебя.

— Последняя пьянка писателя, — декламативно пошутил я.

— Да, — сказала Вика. — Потому что все это серьезно. Люди на самом деле умирают. И не только бомжи. Бывает, что от какой-то отравленной водки. Вот, недавно недалеко от дома подруги отравился бывший учитель, хороший, безобидный человек.

— Мир праху учителя, — тихо сказал я.

Вика сидела по-турецки, на другом конце кровати, я видел ее полураскрытое лоно.

— Просто я хочу… М-м, — прервалась она носовым стоном, поскольку я ловко ввернул ей туда большой палец левой ноги.

— Я хочу… О, не останавливайся! Я хочу, — продолжала моя молодая жена (бросил бы какой-нибудь бездарь шаблонную фразу в самый неподходящий момент), — узнать тебя изнутри, с этой, самой страшной твоей стороны.

И, надо заметить (подхватил бы другой соседствующий бездарь), что сердце мое замерло, и не от того, что где-то там трудился мой проворный палец, а оттого, что я почуял близость самого радостного, самого вожделенного в моей жизни момента — того ловкого движения снизу-вверх, когда рука поднимет над одеялом или над столом первый, еще совершенно невинный стакан.

Надо заметить, что Вика уже дважды видела меня в этом состоянии, в течение первой недели нашего брака, а затем еще раз, когда я накуролесил с издательством. На свадьбе все началось с бутылки шампанского, которую мы заквасили на четверых — я, моя жена и двое свидетелей.

Оба свидетеля были ставленниками жениха, поскольку моя бедная невеста не имела в Москве ни одной подруги, которой могла доверить такую, как она считала, ответственную миссию. Я же недалеко искал: свидетелем со стороны невесты была женщина жениха, то бишь, естественно, покойная Ленка — с мрачным опухшим лицом, а моим свидетелем был Барбошин — тоже довольно мрачный тип, когда трезвый.

И он, и Ленка вскоре покинули нас, причем, последняя отвела Вику в коридор и (так и тянет написать: взяв мою молодую жену за пуговицу) дала ей несколько материнских наставлений.

— О чем она так увещевала тебя? — спросил я.

— О том, о, милый мой муж, чтобы я не давала тебе сегодня напиваться, а то ты, оказывается, у меня запойный.

— Ну, в такой день, полагаю, можно, — сказал я, и Вика в ответ радостно закивала, невинная.

— Еще она говорила, что если ты сегодня все же напьешься, то ни за что, ни под каким видом нельзя тебе давать пить завтра с утра, — Вика продолжала заливисто смеяться, не понимая, сколь серьезны были эти слова.

Дело в том, что я, в принципе, могу выпить, могу даже напиться в жопу. Чтобы войти в запой, мне надо пить в течение всего следующего дня, что мы, впрочем, и делали, не вылезая из постели, новобрачные.

Дальше начался обыкновенный кошмар. Когда он закончился где-то через неделю, Вика ошарашенно смотрела на меня, прижав кулачки к подбородку.

— Я и не знала, что так бывает! — были первые ее слова, которые я уже в самом полном сознании отметил в нашей новой жизни.

Впрочем, я не отдавал себе отчета в их смысле: то ли она имела в виду запой, то ли сопутствующую этому процессу мою сексуальную истерику. Скорее, и то, и другое. Осмотрев Вику, подобно опытному доктору, я нашел на ее теле и глубокие следы зубов, и строенные линии царапин. М-да, повеселился муженек…