Но я отвлекся, уподобляясь девочке моей, писательнице похлеще Тюльпанова Гете. Это писпособление, перстенечек этот, долго валялось у меня без дела, пока на моем горизонте не появилась Вичка. Она активно пользовалась им, защелкивая под фальшивый камень таблетку клофелина. Да и налезал мне этот перстень лишь на мизинец, в то время как ей был в самый раз. «Писпособление» — не ошибка, любезный читатель. Ведь оно — маленькое, но необходимое звено в моей компании во имя окончательного излечения «писателя».

Сейчас я осторожно, обвязав пол-лица мокрой тряпкой, отсыпал в микроконтейнер порошок (вышло примерно половина из принесенного Вичкой) и вышел [31] на поиски бомжа.

Он нашелся почти сразу. Увидев его на ступенях магазина, я даже удивился, как его образ не пришел мне в голову с самого начала. Это был не совсем бомж — просто местный молодой алкаш, который жил по соседству вдвоем с матерью, пропивал ее пенсию и обретался в радиусе шагов двухсот от своего дома, потому что дальше начиналась территория другого такого же урода.

Он нещадно меня достал, этот Миша, несмотря на то, что я регулярно посылал его нахуй, он все равно обращался ко мне, спрашивая червонец, измором брал, и все это потому, что однажды, в самый первый раз, я дал ему бумажку, не подумав о последствиях.

— Здравствуйте! — воскликнул с сияющими глазами Миша, как только я вывернулся из-за поворота.

Обычно на такое я отвечал ему не глядя «До свиданья» и шел без остановки, как электричка на платформе Марк. Я и вправду пробежал, пробурчав, несколько шагов, но вдруг круто развернулся, уловив тайную хитрую мысль. Краем глаза я отметил, что площадка перед магазином совершенно пуста, а вдали по улице идут какие-то совершенно нейтральные прохожие.

— Мне сегодня паршиво, друг Миша, — сказал я. — Давай-ка выпьем по глотку.

Пьяница просиял всей своей плоской круглой рожей, бугристой и пупырчатой, словно луна. Сразу сообразив детали моего плана, я сказал, чтобы он шел сейчас в скверик за магазин и ждал меня там. Обычно эта клоака, а лучше — слепая кишка, отгороженная с одной стороны стеной магазина, с другой — бетонным забором какого-то предприятия, вечно влажная вытоптанная площадка в глубокой тени деревьев, замусоренная и загаженная донельзя, служащая для различного рода физиологических отправлений — мочи, кала и молофьи, для таинственных игр вездесущих детей, для уличных возлияний, — была в утренние часы совершенно пуста. Интересно, получилось ли у меня в последней фразе имитировать его интонацию и стиль?

Я сделал крюк на соседнюю улицу и в дальнем магазине, где никогда в жизни не был, где никто не мог бы меня узнать, взял бутылку дешевой водки сомнительного производства, в которой и так уже могли содержаться цианиды (шутка), хлеба и прочего, чтобы казалось, будто я просто покупаю закуску для застолья. Отойдя на приличное расстояние, я зашел в палатку, где также никогда не светился, и купил бутылку лимонада и два пластиковых стакана. То есть, теперь получалось, что какой-то человек брал в одном месте ингредиенты для нехитрого пиршества, а в другом месте, другой человек брал «Буратино», чтобы попить, например, с ребенком, которого оставил играть в сквере. Чтобы крепче закрепить этого ребенка, я взял еще мороженого, которое выбросил в урну, едва свернув за угол.

По идее, я должен был бы просто послать Мишу, но я опасался, что он проболтается в магазине, что будет сейчас пить с очень важным господином, который живет в крайней к проспекту девятиэтажке. Или просто убежит от меня с деньгами, полдозы превратив в одну.

Он ждал меня, уверенно сидя на поваленном дереве, устроив ноги среди высосанных пакетов и выкуренных пачек, похожий на Феликса из «Отчаяния».

— Вот и я, твой дядя-доктор, — сказал я, пряча в бороду добрую улыбку.

Впрочем, никакой бороды у меня нет. Я смотрел на него с грустью. Этот жалкий человечек суетился, его руки тряслись не только от природного похмелья, но и от смущения, от страха перед незнакомцем, гостем из чуждой ему жизни, по некой странной прихоти снизошедшего до него, чтобы через несколько минут уйти, вернуться в свой чистый загадочный мир, где уверенные, хорошо одетые мужчины кончиками пальцев держат хрустальные рюмки, а красивые, гордые женщины задирают юбки в кристально чистых сортирах, отдаваясь не ему, не ему…

…Опять подражаю своему объекту, на сей раз — в его ровном, маятниковом ритме, слишком напоминающем обстоятельный половой акт.

— Какие у тебя проблемы? — с участием произнес полубомж Миша, мгновенно повеселев после первого стакана.

— Большие, очень большие проблемы, друг мой химик, — сказал я, сильно надеясь, что мне уже не придется утруждать себя тем, чтобы придумать для Миши какой-то правдоподобный пьяный рассказ.

— Почему же химик? — спросил Миша, чуть поднимая бровь, но было ясно, что его мало интересует, кто и как его может назвать.

— Да так, — сказал я. — Инженер-химик — это очень солидная профессия. Так называют тех, кто сидит «на химии». То есть, срок отбывает не в тюрьме.

Миша рассеянно слушал, глядя на бутылку. Я налил по второму стакану. Белая струйка вещества из перстня невзначай брызнула в белый же пластиковый стакан, словно кто-то в фоновом режиме кончил. Я вспомнил стихи Бродского про гвоздь и струйку штукатурки. Сильные, очень точные стихи. Миша выпил, запрокинув голову и блеснув кадыком. Я смотрел внимательно. Миша потянулся за кольцом колбасы, но задержал руку на весу, закашлялся: