В этих специальных лагерях сидели только политзаключенные. Я бы попал в хорошую компанию. Три года этих испытаний были бы для меня прекрасной школой, а стихи я сочиняю в уме. Нет, я не сумасшедший. Дело тут в другом.

Я не видел никакого иного пути вырваться из этой тюрьмы. Когда вся страна была огромным лагерем, обнесенным колючей проволокой, то отдельно стоящие, так называемые «лагеря» можно было воспринимать как карцеры внутри большого.

Мой план был таков. За клеветническую поэму «Хуй» меня сажают в Мордовию. Затем, как это практиковалось в те годы, выдворяют из страны. Я попадаю на запад, с головой, полной поэмы «Хуй» и других подобных стихов, сочиненных за три года, любезно предоставленных мне государством. Мои сборники идут на Западе нарасхват. Я становлюсь не просто эмигрантом, отщепенцем, но популярным, состоятельным человеком. Я езжу по Европе и Америке с лекциями и литературными вечерами. Пишу стихи и песни, порочащие советский государственный и общественный строй. В своих фантазиях я уже составил программу дежурного выступления на полтора часа.

Проблема была лишь в том, что поэма «Хуй» должна была сначала стать истинно народной поэмой, то есть, надо было каким-то образом запустить ее в народ. А потом уже попадаться в КГБ.

Я бы, конечно, мог работать, не покладая рук, чтобы напечатать на машинке какой-то тираж. Машинка, может быть и зарегистрированная, но никак не связанная с моим именем, у меня была: я нашел ее на помойке. В числе прочих вещей, выброшенных после какого-то покойника. Но мне казалось умопомрачительной каторгой такая работа.

Я придумал другое. Что если сделать гравюру на линолеуме, где уложить все 360 строк поэмы на разворотах, по одной строфе на странице? Прокатать лист с обеих сторон, разрезать и скрепить наподобие школьной тетради. С гравюрами я работал в детстве, когда хотел стать художником. Можно было бы и иллюстрации добавить — Ленин с хуем на броневике, Ленин рыбку ловит с хуем подле шалаша в Разливе, Ленин лезет на трибуну, где произносит свою историческую фразу:

С хуем. С одного листа линолеума я бы напечатал экземпляров тысячу. Затем надо было как можно быстрее, именно в один день, разбросать поэму по почтовым ящикам в разных районах Москвы, оставить на столиках в пивных, забыть в поездах метро и пригородных электричках.

В операцию не должна была быть посвящена ни одна живая душа. Например, я выезжаю из Медведково, где тогда жил в общежитии, около шести утра, с открытием транспортной сети города. Первые экземпляры бросаю, например в почтовые ящики в районе Выхино. Там же, около часа ночи, бросаю и последние. Таким образом КГБ был бы наведен на ложный след: дескать, чувак в Выхино проснулся, там же и закончил свой рабочий день. Придурковатый такой чувак.

Я продумывал мельчайшие детали. От технических нюансов гравюры, конструкции печатного станка, до распространения. Как я буду менять футболки и кепки. Да, читатель! Футболки и кепки.

Фигушки! И никаких знаков отличия на груди. А может быть — комсомольский значок? Это уж слишком.

Летние такие кепки, мягкие, чтобы не занимали места в сумке. Тысячу экземпляров поэмы, как я прикинул — это две небольших пачки, которые могли бы уместиться в неприметном рюкзачке, плюс (чтобы рюкзачок не был подозрительно пухлым) продуктовый пакет. Пакетов тоже будет несколько например — три. Таким образом, даже если самый первый клиент поэмы «Хуй» немедленно отнесет ее в милицию, часов эдак в восемь тридцать утра, я буду уже два с половиной часа, как за работой, побываю в Выхино, Тушино, на Юго-западе и в Сокольниках. Выдвинусь в строну Речного вокзала. Пусть вся городская рать будет поднята по сигналу. Но ищут парня в красной футболке и белой кепке, а он уже в синей футболке, а кепка у него — зеленая. Пакет был в его руках серый, с крупной клубничкой, а теперь — черный, без всяких рисунков. А рюкзак вообще доносчики могут и не заметить, если видели народного героя спереди.

Идея с почтовыми ящиками была утопической. Подавляющее большинство жильцов отнесло бы поэму куда следует. Потому что почтовый ящик именной. Потому что — а кто, собственно, бросил ему в ящик эту поэму и зачем? Вдруг это проверка, провокация самого КГБ? Нет. Только электрички и пивные. Лавочки в скверах. Просто городские перила и парапеты.

Вскоре я получил прямое подтверждение этому умозрительному заключению. Я хаживал к одной девчонке, страхолюдине, у которой если и был шанс выйти замуж, то только за такого, как я, целящегося прописаться в Москве. За вечерним чаем ко мне обратился ее отец. Он был такой же длинноносый и пучеглазый, как эта Валечка. Ему как раз на днях бросили в ящик листок, где детским почерком было переписано стихотворение. Какая-то графоманская ерунда про «Лёньку» и «мойвочку». В стиле тогдашнего Жванецкого: якобы смело, якобы против. Что-то о том, что колбасы нет, что всюду вонючая мойва и минтай, и так далее. Строки были страшны только словом «Лёнька», но за это не грозила статья 190(1). Просто вызвали бы и вломили распространителям устно. Двойку за поведение.