Шрифт:
Осенью 82-го года, став студентом ЛИ, я был даже как-то разочарован. Получалось, что КГБ — это какая-то фикция, нет никакого КГБ — в нашем выстраданном понимании.
Скажу более — и это вообще, казус, которому нет иного объяснения, чем самое простое — аппарат подавления в СССР просто не работал. Дело в том, как раз в период вступительных экзаменов я находился под судом за хулиганство. Это была самая настоящая судимость, хоть и за сущий пустяк — пьянку и драку с ментами.
Да и сам этот акт был странным, только подтверждающим мою теорию. Я умудрился сгоряча дать по морде лейтенанту, причем, прямо в отделении милиции. Более того, совершив этот поступок, за который безоговорочно должны были посадить, пьяно осознав в желто-зеленом свете КПЗ, что мне уже нечего терять, я стал кричать:
— Брежнев — дурак!
Мало того, когда на эти вопли не отреагировали, я закричал, что Ленин дурак, Сталин дурак и даже Карл Маркс — дурак.
Лица ментов были удивленными, даже испуганными. Почему они не спровадили данного субчика прямо в КГБ, тайна, крытая мраком. Меня просто привезли утром в нарсуд, присудили штраф, а на другой день я еще пришел в отделение, где мне вернули мой нательный крест, причем, вернул тот самый лейтенант, уже с фингалом под глазом, мягко меня журя.
Странная была жизнь, совсем не та, как она представляется сейчас, да и не та, какой она нам самим представлялась тогда…
И вот, этот преступник был принял в Литинститут. Этот молодой поэт читал всем на своем пути свою поэму о Ленине.
Эволюция марксизма начиналась с бороды. Вова лыс был, словно клизма, всем грозился дать пизды.И так далее. Хоть и говорилось в самой поэме — «За такой свободный дух в наше время бьют, как мух…» — никто меня не бил, не ловил.
Забавная ситуация. Мы тогда во всех и каждом искали стукачей. Одна из теплых общажных группировок заподозрила в стукачестве, как я узнал через много лет — меня самого. Это меня, автора поэмы «Хуй»! Немыслимо.
Я любил мою поэму, я сам был в восторге от нее. В тот год я был весь в какой-то эйфории — от того, что мне удалось написать такое, от того, что я вообще решился это написать, от неизбежного будущего, которое ожидало меня, именно потому, что я это написал.
Мог ли я представить, что никакого будущего не светит ни поэме, ни мне? Что поэма прошелестит лишь в узком кругу профессионалов и умрет? Что даже я сам позабуду часть ее строк?
Что я могу вспомнить их поэмы «Хуй» сейчас? Допустим, попытаюсь сейчас с самого начала…
Поэма содержала предисловие, где обыгрывался лозунг
СЛАВА КПСС!
Это соответствовало анекдоту, ходившему тогда:
«Мама, мама! Кто такой Слава Кепеэсэс? Почему везде написано его имя?»
Конечно, отголосок народного анекдота должен был свидетельствовать о народности самой поэмы.
Хоть убей, не помню самых первых строк, с которых начиналась поэма. Предисловие было написано с высоты тогдашней современности: там была близкая народу критика — опять же, что-то о колбасе и очередях, и будто предлагалось вместе с автором выяснить причины этого явления:
Как сиповку, дрючу раком Мысль одну свою лихую.Конечно же, здесь рифмовалось «хуя», но в каком контексте — память отшибло. Далее.
Мысль проста: такой эксцесс — Славка жил КПСС. Славка парень был неглупым, хуй с малиновой залупой он как флаг с собой носил, не щадя ни слов, ни сил.Вот и всё, что помнится из предисловия. Кануло. Дальше, собственно открывалась история, текст самой поэмы.
Эволюция марксизма начиналась с бороды. Вова лыс был, словно клизма, всем грозился дать пизды. За такой свободный дух в наше время бьют, как мух, но у батюшки-царизма доставало гуманизма, и росли большевички, как под дождичком грибки. Жен ебли, писали пулю, грызли вдрызг карандаши — в Ницце, Риме, Ливерпуле на какие-то шиши. А Россия прежних дней не знавала лагерей, и борцы сидели в тюрьмах или когти рвали в Цюрих, а великий большевик даже в Шуше вел дневник. И боролся этот урка за свободу пролетар. Мамка — немка, папка — чурка… Словом — парень из татар. Мамка с папкой паренька недоделали: хуйка не хватало паренёчку — пустячка, хуйни, хуёчка….
.
В памяти моей — только точки. Должно быть две парных строки с мужской рифмой. И следующие шесть строк — начало следующей строфы — тоже вылетели из памяти.
.
.
.
.
.
.
Кто он, что он? Лидер красный? Или просто педераст он? Неспроста любил детей и не бился за блядей. Вот и рвался Вова к власти, страстно, как с похмелья срут. Он бы рад быть педерастом, да без хуя не берут.