Следом встал Тайга.

– Возьми у меня в рюкзаке баночку с мазью, – сказал он Облому. – Ту, что мне эта староверка дала… как ее? Ефросинья! Намажь – как рукой снимет!

Бригадир тоже пошел к вездеходу. Бригада потянулась за ним. Тут в ворота вкатилась телега с бочкой, на передке, улыбаясь, сидели вчерашние занадворовцы. Почуяв запахи ночных визитеров, лошадь заржала и испуганно рванулась вперед. Деревенские спрыгнули с телеги и, настороженно оглядывая землю вокруг, подошли к столу. Они уже не улыбались.

– День вам добрый, – привычно поклонился Николай. Он был в синем, изрядно испачканном рабочем комбинезоне. – Мы вот воду привезли.

И с тревогой спросил:

– К вам что, медьвак забредал?

– Похоже, не один, следы разные, – сказал Михаил, опасливо озираясь.

На нем такой же комбинезон, перехваченный широким поясом монтажника, за которым торчат резиновые перчатки, на голове желтая пластмассовая каска. В одной руке он держал небольшой потертый чемоданчик, в другой – «кошки» для лазанья по столбам.

– Гля, омоновец пришел! – захохотал Карнаух.

Действительно, экипировка, как оружие и снаряжение спецназовца, придавала занадворовцу какой-то суровый вид. Но растерянность на лице напрочь перечеркивала самую возможность того, что от этого невзрачного мужичка может исходить угроза.

– Да, было кое-что, – сказал Тайга, поправив ружье на плече и ободряюще подмигнул Михаилу. – Не боись, Омон, мы с тобой!

И, обернувшись, бросил надутым, не глядящим друг на друга Мухе и Облому:

– Смотрите, не дуркуйте! Шкуру спущу!

Оставив за собой клубы сизого дыма, БРДМ выкатилась за импровизированные ворота. Мончегоров, Карим и, естественно, Володя забрались внутрь, а пять человек в разношерстной одежде сидели на броне, как какой-то анархический десант, размахивали руками, что-то выкрикивали и свистели.

Муха и Облом некоторое время смотрели им вслед, потом перевели взгляд на лошадь, так и оставшуюся запряженной в телегу. Их взгляды встретились.

– Распрячь надо, – сказал Муха.

– И лучше в склад завести, от греха, – кивнул Облом. – Как бы на нее эти звери не пришли…

– Я распрягу, – примирительно сказал Муха.

– Ладно, – пошел навстречу Облом и все же добавил:

– Ты только базар фильтруй!

– Да ладно, я же без зла… Так, прикололся…

– Ладно, проехали… – Облом махнул рукой. – Давай так: лошадь спрячем, сходишь на охоту, а я намажусь этим снадобьем, Тайга им действительно челюсть вылечил! Отлежусь малость, да потом выйду с ведьмаком посчитаюсь…

Муха удивленно выкатил глаза. Худощавый, маленький, с приплюснутой головой, он полностью оправдывал свое прозвище.

– Как ты с ним считаться думаешь?! Слыхал, что водила говорил? Обычный медведь двух вояк с «калашами» задрал… Его надо точно в мозг бить – между глазом и ухом! Или в позвоночник. Ты что, снайпер? Да еще очко играть будет…

– Это точно, – кивнул Облом, аккуратно растирая больной бок. – Я вчера чуть в штаны не наложил, когда такая гора на меня пошла…

– Вот видишь! И в капканы они не попадаются…

Облом вздохнул и, поморщившись, встал.

– Ничего, я на него самострел поставлю… Два разрывных жакана в упор получит – всяко сдохнет!

Скособочившись, он поковылял к бараку. Развязал рюкзак Тайги, порылся в небрежно скомканных вещах, нашел баночку из-под майонеза, на три четверти наполненную черной, резко пахнущей мазью. Лег на свои нары, намазал больной бок и, ощущая приятное легкое жжение, впал в полудрему. Часа через два он проснулся и ощутил, что чувствует себя гораздо лучше, – бок почти не болел, и ходить он теперь мог ровно, выпрямившись во весь рост. Действительно чудодейственное снадобье!

Ободренный, он развел костер, поставил по обе стороны бетонные поребрики, взгромоздил на них двухведерную кастрюлю и даже натаскал в нее воды. Если Муха придет не с пустыми руками, то ужин будет готов вовремя… Хотя тот вроде стрелял, значит, что-то да добыл…

Так и оказалось: напарник принес двух зайцев и белку. Негусто, но если сварить похлебку, добавив тушенку, крупу и картошку, то на горячий ужин хватит…

– Следы ведьмачьи видел, – сообщил Муха, свежуя добычу. – Вон там… Хорошо, что лошадь спрятали. А ночью они осмелеют, опять заявятся… Придется до утра не выходить…