– Что вы сказали? Повторите! – грозно обернулся Петр.

Человек, качнувшись, полетел по лестнице вниз. Было слышно, как он кричал внизу, и голос доносился сюда, как со дна колодца:

– Это же бог знает что!

Петр остановился. Как ко всему происшедшему отнесется Чичерин? Он был потрясен тем, что увидел: в нескольких шагах от него стоял Репнин, доброжелательно-строгий, заметно похудевший за две недели жизни в Москве.

– Мне сказали, что вы где-то здесь, – заметил Репнин, адресуясь к Чичерину и Петру. – И, признаться, я не устоял от искушения…

Эти несколько слов были произнесены столь невозмутимо, что не оставалось сомнений: Репнин не был свидетелем напряженного диалога с человеком в шубе. А может быть, он так произнес эти слова именно потому, что был свидетелем? С тех пор как они столкнулись с Петром в споре о дипломатии догматической и творческой (так, кажется, выглядела окончательная формула?), Петр видел Репнина не однажды, но каждый раз Петру казалось, что Репнин настойчиво, хотя и осторожно, пытается продолжить спор.

– Сегодня пришла почта с французской прессой, – сказал Репнин. – «Тан» поведал о презабавном случае, когда французский консул, чудом избежавший интернирования, продолжал оставаться консулом Франции в городе, занятом немцами, и выполнять свои обязанности.

Петр пристально посмотрел на Репнина. Ну конечно же, он обратился к этому рассказу о французском консуле в оккупированном городе, чтобы возобновить спор с Петром.

– А я полагаю, – воинственно реагировал Петр, – консул должен быть консульством, посланник – миссией, посол – посольством, если… даже город, в котором они находятся, и оккупирован немцами!

Они шли сейчас неосвещенным коридором, и было слышно, как затих шаг Репнина. Белодед жаждал поединка.

– Я вас не понимаю, Петр Дорофеевич, – заметил Репнин.

– Я тоже, признаться, не очень вас понял, – усмехнулся Чичерин. – Значит, консул – консульством, так, кажется? – добродушно подзадорил он.

Коридор был все так же темен, и только звук шагов и дыхание определяли, где находится каждый из идущих.

Петр подумал: настало время сказать все, что в нем тревожно зрело все эти месяцы, что однажды уже свело его в поединке с Репниным.

– Я хочу говорить только о дипломатии. Георгий Васильевич, – произнес Петр и огляделся. Комната, в которую они вошли, была самой солнечной в доме – она была угловой.

– О дипломатии? – переспросил Чичерин и закусил губу так, что бородка ощетинилась. – Ну что ж, о дипломатии и, быть может, чуть-чуть о жизни.

– Но предупреждаю вас. Георгий Васильевич, – сказал Петр и посмотрел на Репнина. – То, что я скажу, это мой взгляд на жизнь и людей, моя память, быть может, даже симпатии мои и антипатии. Это прежде всего я. Это много, для меня по крайней мере, но это и очень мало. Короче, хочу иметь право говорить только от себя. Можно?

– Да, разумеется. Это будет интересно мне, да и Николай Алексеевич, я думаю, не устранится, – заметил Чичерин не без лукавства, он-то великолепно понимал, кому в первую очередь Петр адресовал то, что намеревался сейчас произнести.

Петр оглядел комнату: три венских стула, которые стояли в разных концах, как повздорившие собеседники, – вся мебель, что еще здесь оставалась.

– Кто такой дипломат? Вот простой и бесконечно сложный вопрос, – заговорил Петр. – Ответ может быть один: тот, кому страна доверила говорить от своего имени с другой страной. Заметьте, доверила. Разумеется, помимо него есть много таких же, как он, и вместе они составят ума палату! Но в данном случае речь идет о нем, облеченном доверием. И сразу вопрос: коли народ ему доверил, может ли он, дипломат, вести себя так, как ведет себя капитан в открытом море?

– Как велит ему чувство долга, как требует разум? – нетерпеливо перебил Чичерин.

– Да, долг и разум! – подхватил Белодед, он любил эту способность Чичерина определять самое сложное понятие двумя словами, двумя динамическими словами – «долг» и «разум». – Как велит долг и требует разум, – повторил Белодед. Этот разговор начинался слишком стремительно – как при сильном ветре, вдруг не хватило воздуха. – Значит, может быть положение, – продолжал Петр, – когда один человек – я подчеркиваю: один! – станет своеобразным Наркоматом иностранных дел? Его слово и его дело – слово и дело наркомата? Я свободен в способе действий, лишь бы они были полезны делу и по характеру своему, ну, как бы это сказать… были достойны.

– Да, у вас есть это право, Петр Дорофеевич, которым вы не злоупотребите.

– У меня есть свобода действий, без которой нет дипломатии творческой, – продолжал Петр, он хотел вести разговор в прежнем темпе. – Я свободен решать, когда и с кем мне встречаться, к каким аргументам обратиться. Я свободен выбрать собеседников, ими могут быть банковские воротилы и туземные царьки, департаментские клерки и хозяева сахарных плантаций, сенаторы и председатели синдикатов, автомобильные короли… Я волен вести эту беседу так, как подсказывает мне мое сознание, разум, знание предмета, опыт. Я готов нести ответственность, самую строгую, за каждый свой поступок, каждое слово, но я прошу взамен одного – доверия.