– Слушаю вас, Петр Дорофеевич, и мне кажется, что я перенесся в девятнадцатый век, – как бы невзначай реагировал Репнин.

– Не понимаю вас, Николай Алексеевич, – заметил Петр.

– Это в те далекие времена, при примитивных средствах сообщения и связи, – заговорил Репнин вразумительно, – каждое посольство представляло собой остров в океане и должно было решать задачи, сообразуясь лишь с картиной неоглядного моря, которая открывалась из окна, решать на свой страх и риск. Ныне, в век аэропланов, беспроволочного телеграфа и железных дорог, в этом нет решительно никакой необходимости. Вы создали проблему искусственно, сегодня ее нет.

– Где ее нет? – спросил Петр, спросил горячо, он хотел обострения спора.

– Как… где? – изумился Репнин. – В практике дипломатии.

– Какой дипломатии? – настаивал Петр. Ему показалось, что он нащупал слабое место в позиции Репнина, и хотел его обнаружить воочию.

– Я лучше знаю дипломатию английскую, – скромно заметил Репнин, терпимым тоном он пытался умерить воинственность разговора.

– Так это же естественно, что там ее нет, этой проблемы, – заметил Петр воодушевленно. – Но там к дипломату нет и того доверия, которым располагаю я, дипломат новой России.

Репнин улыбнулся, улыбнулся саркастически, не стараясь скрыть своей улыбки – не часто он был столь откровенен.

– Дай бог, чтобы мы располагали завтра таким доверием, какое они имеют сегодня!

Петр поднялся так резко, что стул едва не опрокинулся.

– Дай бог им и впредь такую же меру счастья, но мне ее мало! – воскликнул он.

Вмешалась тишина. Даже Чичерин, только что настроенный иронически, насторожился.

– Да поймите же, что я не упорствую в своих заблуждениях, – заговорил Репнин, стараясь самим тоном, спокойно-доброжелательным, доверительным, показать, что он хотел бы вернуться к началу разговора. – Сами проблемы, которые предстоит решать дипломатам, стали много сложнее, чем были прежде. Нередко решить их не под силу одному человеку. Дипломатия блестящих одиночек отошла в прошлое, настало время мозговых трестов и в дипломатии. И техника дает нам эту возможность: даже если человек действительно находится посреди океана, он не чувствует себя там более одиноким, чем на Даунинг-стрит.

– Вы хотите сказать, что время самостоятельных действий для дипломата бесповоротно минуло, а доверие обременительно? – спросил Петр неожиданно, но Репнин только развел руками.

– Вольному воля, – сказал Николай Алексеевич, дав понять, что намерен стоять на своем.

Белодед заметил еще в Питере: самую трудную работу Чичерин делал ночью. Когда город уходил на покой и затихали ближние и дальние шумы, Чичерин гасил верхний свет, придвигал настольную лампу, клал перед собой стопку бумаги и садился за работу. В Москве Чичерин не изменил своего режима. Далеко за полночь, в предрассветный час, когда тишина, как и темнота, наиболее глубока и нерушима, были написаны все знаменитые чичеринские письма Ленину с проектами нот и телеграмм. Ленин мог вызвать Чичерина в полночь – от Спиридоньевки до «Националя», где первое время находились квартира и рабочий кабинет Владимира Ильича, а позднее от Спиридоньевки до Кремля в десять – пятнадцать минут можно управиться и пешком.

Чичерин вызвал Петра в третьем часу ночи.

Георгий Васильевич сидел за журнальным столиком, придвинутым к окну, поближе к батарее парового отопления.

– Нет, нет, пальто не снимайте, – поднял он ладонь предупредительно. – Кстати, и мне не лишне накинуть. – Чичерин пошел к вешалке. – Вот поставил стол у батареи, а она остыла. Сижу колдую, – указал он взглядом на просторный лист бумаги перед собой.

Петр взглянул и все понял: ну конечно же, это был план нового здания; Чичерин не оставлял своего намерения собрать Наркоминдел в одном доме. Им мог стать «Метрополь», его боковой подъезд, прилегающий к Китайгородской стене.

– Как должен выглядеть наш новый дом? Кстати, вы заметили там, на Мойке: все представительские комнаты, все эти золотые гостиные, банкетные, буфетные и рюмочные одеты от пода до потолка в шелк, а в служебных комнатах, где сидел наш брат, самая большая роскошь – фаянсовые умывальники и медные краны.

Петр не знал, что ответить.

– Ну, я вижу, вы совсем растерялись! – произнес Чичерин. – Скажите, Белодед, а вы никогда не думали, как спланирован административный Петроград? Тут и немецкая четкость, и целесообразность тоже немецкая. Совершите мысленное путешествие по Петрограду, обогните Зимний, и вы сделаете открытия покрупнее, чем Пржевальский на Аркатаге и Миклухо-Маклай на берегу залива Астролябия. Представьте все это зрительно: в самом центре, разумеется, дворец, через площадь – министерства: военное, иностранных дел и финансов, то есть все, что необходимо, чтобы государственная машина вертелась. По правую руку – священный синод и сенат. По левую – посольский квартал. Вы обратили внимание, какая дисциплина ума, точно все это создавалось не веками, а сразу и навечно! А министерство иностранных дел и весь комплекс больших и малых учреждений, которые к нему тяготеют! Не менее рационально: министерство иностранных дел – в центре, под одной крышей с ним – военное и финансовое министерства, в двух шагах главные посольства: на площади у Исаакия – германское, на невской набережной – английское и французское. Американское посольство – на Фурштадской, зато консульство – на Невском. Чисто американское решение задачи: административная столица Вашингтон – в стороне от больших дорог, деловая столица на большой дороге – Нью-Йорк. Разумеется, у нас иные цели, и пусть вся эта комбинация больших и малых дворцов останется в назидание потомкам как памятник тому режиму. Но у них был государственный ум, нередко точный, а это и нас не обременит. Как вы полагаете? – Чичерин достал часы. – Что-то нет звонка… А вы думаете, что я поднял вас за полночь, чтобы рассказывать, как экономно спланирован старый Питер? – Чичерин засмеялся, пальто упало с плеч. – Невысокого вы обо мне мнения. Приезжает Мирбах. Да, граф фон Мирбах, германский посол. Я жду звонка от Ленина, хочу, чтобы вы были со мной.

Но звонок, которого ждал Чичерин, раздался только под утро. Петр слышал, как загудела мембрана телефона, и узнал быструю речь Владимира Ильича.

– Нет, нет, не хитрите, небось окоченели там в своих хоромах? – Телефон захрипел и на какой-то миг стих, а в следующую минуту раздался голос, но на этот раз необыкновенно живой, точно из соседней комнаты. – Куда вы запропастились, Георгий Васильевич? Я давно сказал: жду!

Они оделись и вышли из здания, мягкость неба и тихо пробуждающейся земли, нерезких, но необъяснимо тревожных запахов и теплого ветра обняла их. Все время, пока они шли до Кремля, в памяти Петра звучали несколько слов, услышанных по телефону: «Я давно сказал: жду!» Город спал, но тишина и мягкость были и приятны и чуть тревожны.

Их встретила Надежда Константиновна, радостно обеспокоенная, усталая.

– А чай уже на столе, – сообщила она и, улыбнувшись, поправила плед на плечах – здесь было не теплее, чем в наркоминдельском особняке. – Только вы уж похозяйничайте сами, мне неможется, – произнесла она и вновь улыбнулась, так же приветливо и устало. – Володя, – позвала она, приоткрыв дверь. – Встречай, к тебе!

Чичерин открыл дверь пошире, и Петр увидел у самой двери Ленина.

– Да не на аэроплане ли вы так быстро? – Владимир Ильич медленно развел руки. «Утром бы он их развел стремительнее», – подумал Петр. – Чайник не успел вскипеть, а вы тут. Вот чай, хлеб. – Он указал глазами на масленку. – По-моему, есть даже масло. Наливайте чай и пододвигайтесь к столу. Да по-храбрее, храбрости-то вам не занимать, а?