– Какая ты холодная, – шепнул он.

У нее горели лицо, шея, грудь, но руки еще хранили устойчивую прохладу реки. Она приблизилась к нему, и тепло его тела обволокло ее. Нет, солнце и в самом деле обратилось вспять – оно сейчас шло тропой, которой с сотворения мира не ходило.

Автомобиль выехал из города, и Репнины увидели впереди на холме Осаново.

– Наверно, верст пять, – сказал Репнин шоферу, рассматривая холм, который сделали выше старые липы и церковка.

– Около того, – ответил шофер сдержанно.

Дорога некруто шла в гору, и поля, по-летнему ярко-зеленые, ухоженные, с островками рощ и садов, высветлило солнце. В церкви на пологом холме звонили к вечерне, и округло-мягкие звуки колокольного звона катились по полям, взбираясь на невысокие холмы, скатываясь в лощины. Машина прошла Нижнее Осаново – двухэтажный дом, окруженный садами и купами уже отцветшей сирени, остался в стороне – и начала взбираться на холм: Верхнее Осаново было там.

– Как просто все вокруг, а глаз не оторвешь, – произнесла Настенька. – Вот оно, русское поле.

– Русское поле, – задумчиво сказал Репнин. – Поле… русское, – повторил он, а сам подумал: «Кто знает, что происходило на осановском холме все эти месяцы. Быть может, здесь именно и сооружался заговор против России».

И вновь холодная рука коснулась его сердца, и Репнин подумал: «Глупо, конечно, но кажется, будто эти березы, и пологий скат холма, и речка под холмом, что были невольными очевидцами событий, изменили сути своей».

У него было то же состояние, когда часом позже он шел с Френсисом боковой аллеей, огибающей верхнеосановскую усадьбу, к деревянному домику над речкой. «Уж этот дом видел все», – думал Репнин. Домик смахивал на лесную сторожку. Два окна смотрели на аллею, два на другую сторону, в поле: холмистое, убранное рощами и садами, оно было видно далеко отсюда.

По тому, как Френсис ткнул дверь, как наклонился, входя в комнату, и, протянув руку, подвинул стул, приглашая Репнина сесть, тот понял: уединенная осановская обитель была Френсису известна и прежде. Кстати, обитель была убрана умелой рукой: комнату обставили резной мебелью простого, но приятного северорусского рисунка. На самодельной полке разместилась деревянная посуда – разумеется, декоративная: плоские блюда со жбанами, чашки с ковшами, все емкое, громоздко-большое, добротное. Но Френсис не воспользовался ни ковшом, ни жбаном. Он открыл дверцу полированного шкафа-теремка и достал оттуда бутылку канадского виски «Верн бест», блюдо с сандвичами (копченая колбаса не стареет), поднос с рюмками – посол непредусмотрительно задержал руку с подносом над столом, и близко поставленные друг к другу рюмки обнаружили, к неудовольствию Френсиса, как дрожит рука. Репнин знал: алкоголь был недугом американца. В Питере посол пил много, однако, в отличие от прочих подверженных влиянию зеленого змия, хмелел не сразу. Быть может, дрожащие руки единственный признак, выдававший посла.

– Мне сказали, что вы школьный друг министра Чичерина? – спросил посол по-английски, поспешно опустив поднос с рюмками на стол и загасив звон. – Школьный друг?

– Не в меньшей степени, чем Арчибальд Хэлл, которого вы изволили вспомнить вчера, – заметил Репнин в том полушутливом тоне, который делал колкую фразу не обидной для Френсиса.

Посол не смутился, лишь испытующе посмотрел на Репнина.

– Нет, я просто хочу сказать: не является ли эта ваша миссия проявлением приязни министра. – Он помолчал, наблюдая, как примет его слова Репнин. – В нашем мире, как вы знаете… – Он кивнул на окно, из которого была видна темная туча над лесом – собирался дождь. – В нашем мире это не так предосудительно, как здесь. Там этим гордятся.

Репнин улыбнулся – он полагал: шутка иногда помогает овладеть беседой.

– Если это полезно делу, очевидно, проявлением личной приязни…

– Не затем ли вы приехали в Вологду, чтобы выяснить, как долго дипломаты предполагают оставаться здесь и не намерены ли они… – Френсис умолк, глядя на Репнина, ему была интересна реакция собеседника.

– Да, – сказал Репнин.

– И не намерены ли они переехать в Москву, – закончил свою сложную фразу Френсис.

– Именно это меня и интересует, – сказал Репнин.

Посол встал.

– Я не хочу вас огорчать, но… хотите знать мое мнение?

– Разумеется.

– Это зависит не от нас и даже не от наших правительств, – поспешно закончил Френсис.

– Тогда от кого же?

Френсис помедлил.

– От правительства, которое вы имеете честь представлять. От Советов.

Репнин пересек комнату по диагонали – деревянные полы скрипели: три шага – одни угол, три шага – другой.

– Я вас не понимаю, господин посол.

Френсис протянул руку к бутылке с канадским виски, налил Репнину и себе; он невысоко поднял рюмку, выпил и быстро взял свободной рукой бутылку, точно торопя Репнина пригубить и свою рюмку, но Николай Алексеевич не спешил.

– Ваше правительство должно недвусмысленно показать, что оно видит в Германии… общего врага, общего… – сказал Френсис.

Репнин все еще держал рюмку с виски, вино слабо плеснулось.

– Брест?

Френсис поставил бутылку на поднос, встал, рюмка с виски была зажата в его бледной руке, казалось, прежде чем выпить вино, он хотел согреть его, но рука не давала тепла.

– Если говорить откровенно…

– Да, господин посол.

Френсис неожиданно протянул руку, чокнулся и единым духом выпил вторую рюмку.