– Я вас слушаю, – произнес Репнин все тем же тоном и вновь подумал: «В самом деле, надо ли с ним так говорить? Ведь он оробел не потому, что робок, – слава богу, на фронте, наверно, бывал в переплетах. И не потому, что он, Репнин, важная птица. Просто Николай Алексеевич – отец Елены». – Положение продолжает оставаться тревожным?

– Да, очень, – произнес Кокорев и придвинул стул. – Помните наш разговор о заговоре послов?

Репнин встревожился – беседа обещала вторгнуться в самую опасную сферу.

– Помню, разумеется. Но я часто вспоминаю и вашу реплику о Локкарте и Робинсе. – произнес Репнин. – Да, по дороге в Смольный, второй раз… – уточнил Николай Алексеевич. Среди явлений, которые вызвал к жизни дипломатический Петроград, история Локкарта – Робинса была во многом примечательна и неизменно вызывала интерес Репнина.

– Робинс и Локкарт – это проблема любопытная! – оживленно заговорил Кокорев, чувствуя, что Репнин как бы поощрял его к разговору. – Как вы помните, они явились в Смольный в разное время: Робинс – в ноябре, по горячим следам, Локкарт – в феврале, вскоре после приезда. Да и не похожи они друг на друга. Робинс – очень широкий, земной, первозданный, хотя прикоснувшийся и к культуре и к политике, он политик отменный! Локкарт… да что говорить? Вы знаете Локкарта! Разные характеры, да и политические полюса у них разные, хотя задача одна – разведка. Я думал об этом, Николай Алексеевич, и утверждаю категорически: и у Робинса была эта задача, когда он явился в Смольный, – разведка против Советской власти, против Ленина, если хотите! Я не дипломат и не знаю, так ли себя вела дипломатия в подобных обстоятельствах прежде, но тут она нашла ход очень эффектный: в момент, когда отношения прерваны, сделать своими представителями и связными с новым правительством таких людей, как Робинс и Локкарт. Я сказал, разведка…

– Но знал ли об этом Ленин? – осторожно спросил Репнин.

Кокорев взглянул на красные руки и снял их со стола. Только сейчас Репнин заметил, что фуражка с поломанным козырьком и звездочкой, лежащая на стуле рядом, обильно покрыта рыжей здешней пылью. Очевидно, Кокорев примчался сюда, не заезжая на квартиру, которая должна быть у Кокорева, – он в Вологде недели три. Все эти дни зной, не по-северному сухой и жесткий, сменялся под Вологдой ливнями, тоже не по-северному обильными, с потоками белого огня, низвергающегося с неба.

– Знал ли об этом Ленин? По-моему, знал. Но поставьте себя в положение Ленина. Как вести себя с людьми, явившимися со столь своеобразной миссией? Велико искушение принять позицию лица официального. Я знаю: так бы сделали многие и были бы правы. Ленин повел себя иначе, надо очень доверять правде своей, чтобы повести себя иначе! Нельзя сказать, чтобы Ленин обратил Робинса в свою веру, да в этом, пожалуй, не было необходимости, но он противопоставил его Френсису и, пожалуй. Локкарту.

– Но вот вопрос. – Система доказательств Кокорева, а пожалуй, и энтузиазм увлекли Репнина. – Насколько монолитен был этот союз – Робинс и Локкарт?

– По-моему, до поры, до времени очень… Как правило, после каждой своей поездки в Смольный Робинс бывал у Локкарта. Допускаю, что какие-то данные, которыми обладал Робинс, были интересны и для Локкарта. Таким образом, эти данные получал и Френсис и через Локкарта английский коллега Френсиса Линдлей.

– А как повел себя Робинс после того, как позиция его претерпела изменения и американский посол бойкотировал его?

– Робинс послал Френсиса туда, откуда и послам нелегко возвратиться! – произнес Кокорев и покраснел, он понял, что принял тон, недопустимый в разговоре с таким собеседником, как Репнин.

– И Локкарта послал туда, откуда… затруднено возвращение? – засмеялся Николай Алексеевич – фраза Кокорева пришлась ему по душе, он воспринял ее как знак известного расположения Кокорева к нему, Репнину.

– Нет, только Френсиса. – Лицо Кокорева все еще было малиновым.

– Вы хотите сказать: вопреки разрыву Робинса с Френсисом Локкарт сохранил отношения с американцем?

– Да, у меня есть основание утверждать это, – произнес Кокорев, пытаясь овладеть собой. – Все, что Локкарт говорил о Робинсе, а говорил он о нем много и охотно, было проникнуто симпатией к этому человеку, даже после того, как Робинс порвал с Френсисом и выехал в Америку, имея на руках известный мандат Ленина, после того, как он прибыл на родину и был атакован прессой, да только ли прессой! Говорят, его отказался принять Вильсон! Даже после этого Локкарт продолжал говорить о Робинсе с симпатией.

Репнин не мог не заметить: его вопросы не застали собеседника врасплох. Задолго до Репнина эти вопросы наверняка задал себе Кокорев. Видно, молодой сподвижник Дзержинского шел за Локкартом след в след, шел давно, пренебрегая опасностью, переселившись в душу Локкарта. торжествуя и сокрушаясь, радуясь и удерживая себя от разочарования. И Репнин представил вдруг глаза Дзержинского, застланные синеватой дымкой усталости, матово-темные глаза, какие были у него и в тот раз на Спиридоньевке. «Как Тверь? – спросил тогда Дзержинский у Кокорева и повторил свой вопрос: – Как Тверь?» И Репнин подумал: в Кокореве была частица Дзержинского – его воинственность и верность тому дерзкому и большому, что звалось новой Россией.

– Вы сказали, Локкарт продолжал говорить о Робинсе с симпатией. Но как объяснить это?

– Если бы Локкарт вел себя иначе, его отношения с Робинсом могли бы прерваться, а вряд ли он был заинтересован в этом, – нашелся Кокорев.

– С этим можно было бы согласиться, если бы Робинс оставался в России, – возразил Репнин. – Но вот уже три месяца, как американец выехал, а Локкарт все так же щедр и доброжелателен, когда речь заходит о Робинсе. Почему?

– Я ждал этого вопроса! – воскликнул Кокорев. – Вы можете со мной не согласиться, но мне кажется, что англичанин повел себя так, чтобы отмежеваться от всех тех, кто подготовил высылку Робинса из Москвы.