Представляя Репнина дипломатам. Френсис был не щедр на радушие, но церемония представления давала какую-то возможность и ему постоять под большой люстрой, американский посол не пренебрегал этой возможностью. Кстати, от внимания Николая Алексеевича не ускользнула такая деталь: когда они оставались один на один, Френсис был весьма предупредителен, но стоило к ним присоединиться кому-то из дипломатов, радушие немедленно иссякало. Это было настолько явно, что Репнину было непонятно, как этого не замечает сам Френсис.

– Посланник его величества короля Швеции генерал Свеаборг Виборг. – Генерал, разумеется, в штатском, но, казалось, его штиблеты издают звон.

Значит, резиденцией нейтралов только формально остается Питер – на самом деле и они в Вологде.

Репнин смотрел на генерала.

– Если лавр ложится на генеральский меч, таким мечом можно сокрушить горы! – сказал Репнин, смеясь, он не терял надежды встретиться с генералов еще раз.

– Генерал от церкви тоже генерал!.. – подхватил шведский посланник воодушевленно, очевидно имея в виду великого дипломата Франции.

– Был бы Талейран, а Вена будет! – заметил Репнин и, отойдя, оглянулся – шведский посланник улыбался ему заговорщически. Значит, первый шаг к беседе с ним сделан.

Однако круча над рекой действительно была похожа на веранду. Сейчас здесь собрался весь дипломатический корпус, а заодно корпус корреспондентский. Репнин оглядел веранду и вдруг увидел всю картину приема в том иронически-злом и беспощадном свете, в каком она виделась только ему. И французского посла, который на два часа прилепился к своему советнику, будто бы с собственным советником не было иной возможности встретиться, если бы американский президент не назначил Френсиса послом, а посол не устроил этот прием на осановском холме под Вологдой. И жену бельгийского посланника, чей гвардейский смех был слышен в дальнем конце Осанова, точно только ей и никому больше не был доступен скабрезный подтекст анекдота, который рассказывал английский консул. И трогательную швейцарскую пару – мосье консильер Ив Фуррер и мадам консильер Ив Фуррер, которая появлялась с дежурной улыбкой на устах: «Мы все знаем, и не пытайтесь от нас скрывать что-либо». И итальянского советника, троглодита, который шел от стола к столу и оставлял после себя зону пустыни; гости пятились от него, предусмотрительно прихватив с собой тарелки с едой. И молодого попа, высокого, великолепно сложенного, с черно-маслянистыми глазами и такой же черно-маслянистой бородой, а рядом нестареющую супругу датского консула, глядящую на попа глазами голодной волчицы. И многоопытную корреспондентку манчестерской газеты, которая в свои двадцать семь лет успела побывать и секретарем у первого лорда адмиралтейства, и телефонисткой на ночном пункте противовоздушной обороны, и санитаркой в окопах, и сестрой милосердия в венерическом солдатском госпитале. «Ничего не могу с собой поделать, – говорила она, прихлебывая виски. – Профессиональная привычка: гляжу на дипломатов и вижу их голыми, начисто голыми – какие у них животы, бедра и все прочее…» Репнин смотрел на дипломатов, думал: «Наверно, и я вижу их голыми, совсем голыми».

А навстречу Репнину уже шла Настенька и рядом с ней шведский генерал.

– Я не знал, что человек, который так щедро прочил мне меч Талейрана, ваш муж, – говорил швед, улыбаясь.

Гостей пригласили к столу, Репнины направились вместе со шведским посланником. Только сейчас Репнин заметил: генерал чуть-чуть прихрамывал, однако это как-то не делало его ни менее мужественным, ни менее величественным. Смуглое от природы, иссеченное морщинами лицо было полно суровости, той самой, которой в избытке наделены настоящие военные и которой иногда так недостает дипломатам.

– За то, чтобы генералы были генералами, а дипломаты – дипломатами, – произнес посланник, наполняя бокалы.

– Очевидно, шведский генерал в своих устремлениях не менее бескровен, чем дипломат, – подхватил Репнин.

Женщины пошли есть мороженое к столу, где находилась сейчас мадам Френсис. Мужчины остались одни. Была та особенная минута, когда утолены и жажда и, пожалуй, голод и дипломаты торопливо разбирают гостей – у каждого свои виды на сегодняшний вечер.

– Здесь уже третий день упорно ходят слухи, – произнес шведский посланник, и его зобастая шея вздулась. – Ходят слухи, что Чичерин уступил германскому ультиматуму и дал согласие на ввод германских войск в Москву.

– А о том, что две германские колонны движутся на Москву, ничего не говорят? – спросил Репнин, внешне не показывая скрытой в этих словах иронии.

– Двойной удар со стороны Киева и Минска? – переспросил генерал, придав этой фразе не столько политический, сколько военно-стратегический смысл – слишком велико было у него искушение дать стратегической задаче свою оценку.

– К счастью, то, что так легко рассмотреть из Лондона, совершенно невозможно рассмотреть из Москвы, наши военные этого сообщения не подтверждают, – заметил Репнин все так же серьезно.

Реакция генерала была неожиданной:

– О-о… Значит, врут?

– Врут! – сказал Репнин.

Этот разговор еще больше взбодрил генерала. Они прошли на веранду, а оттуда проникли в аллею, ту самую аллею, дальний конец которой упирался в уединенную осановскую обитель.

– Но пресса нейтралов не опровергла этого сообщения, – сказал генерал, когда они погрузились в полутьму аллеи.

– К сожалению, нейтралитет и самостоятельность не всегда тождественны, генерал. – Репнин, кажется, подошел к самой сути того, что хотел сказать сегодня шведу.

– Простите, но как разрешите понимать ваши слова? – спросил посланник. – Как понимать?

Репнин медлил. Они были сейчас у самой обители, и Николай Алексеевич видел, как быстро Нуланс повлек туда итальянского посла.

– Я не очень понимаю вас, генерал, – сказал Репнин, когда они вновь вошли в сумерки аллеи. – Какая необходимость вам так безоговорочно и, простите меня, так слепо идти за великими державами? – Генерал остановился и внимательно и недоверчиво взглянул на Николая Алексеевича. Репнин медленно пошел дальше, однако, остановившись, увидел, что генерал не тронулся с места, его рослая, с квадратными плечами фигура была грозно насторожена. Репнин сделал еще шаг, но генерал продолжал стоять. Он словно говорил: «После всего сказанного вами нам говорить не о чем».