– Революции не боишься? – вдруг вырвалось у Николая помимо его волн.

– Татарник рубят огнем, – отсек Илья. – Не боюсь татарника, боюсь огня, особенно если ляжет вот тут. – Он указал на кусок паркета между ними.

– Боишься потерять брата? – спросил Репнин.

– Боюсь, – сказал Илья. – Выбирайся из потока, не то расшибет он тебя на камнях! То, что должен решить ты, не решит никто другой.

– Подумай о себе, это будет лучше! – сказал Николай Алексеевич и удивился тому, что сказал, не хотел он сказать этого.

– Что ты имеешь в виду? – тут же отозвался Илья.

– Послушай, Илья, мне сказали… не спрашивай, кто сказал! – Репнин умолк, фигура брата была едва различима на светлом поле стены. – Этой ночью… Кочубеева тетка увезла Егора за кордон.

Илья нащупал край стола, оперся.

– Так, – не проговорил, а простонал Илья. – Надо что-то делать.

– Дневник в кулак – и за Егоркой, не так ли? – Репнин не без умысла произнес эту недобрую фразу, ему хотелось и сшибить ею дурное состояние духа Ильи, и узнать, что в конце концов намерен делать брат.

Илья пошагал прочь, слабо толкнул дверь.

– Не грех в моем положении податься и за Егором, – произнес он и усмехнулся. – Ну что ж… утро вечера! – вымолвил он, но с места не сдвинулся. – Будто видимся последний раз – все новости выложили, ничего на завтра не сберегли. – Илья умолк, стараясь припомнить, что еще не сказал брату. – Совет за совет! вдруг произнес он. – Будешь в Берлине – повидай Франца Шульца! Он дипломат со связями и человек… не злой.

– Спасибо, – сказал Репнин, а сам подумал: «Может, и в самом деле есть смысл повидать Франца Шульца, давнего и доброго друга братьев Репниных. Есть смысл повидать, хотя встреча с Шульцем… Господи, чего только на свете не бывает?»

Репнин видел последний раз Шульца 4 августа четырнадцатого года. 1 августа вступила в войну Россия, 3 августа Франция. Весь день по Французской набережной шли манифестанты с флагами и иконами. Студенты, священники, мелкие чиновники, гимназисты, приказчики.

«Да здравствует Франция!» Потом незримая, но сильная рука направила этот поток от французского посольства к посольству германскому. Посольство кайзера – в центре столицы, у скрещения ее главных путей, между Исаакиевским собором и Мариинским дворцом. Здание являет собой темно-красную глыбу из финляндского гранита. Фасад увенчан монументальной скульптурной группой: бронзовые атлеты держат могучих коней. Репнин не помнит, донесла ли толпа от дома французского до дома немецкого иконы и флаги, но по мере приближения к Исаакиевской площади она зверела. Короче, толпа предала посольство разору и точно в гигантской ступе искрошила мебель, картины, посуду, уникальные мрамор и бронзу эпохи Возрождения из частной коллекции посла Пурталеса. Разгром посольства завершился тем, что толпа обрушила с крыши на мостовую бронзовых атлетов и их коней.

При всех иных обстоятельствах вряд ли Шульц рискнул бы выйти за пределы посольства, но в тот момент спасение было на улице. И Репнин встретил его на Лебяжьем мостике через Фонтанку. Чего греха таить, Репнин растерялся: каким бы добрым другом ни был Шульц, он был дипломатом страны, с которой Россия находилась в войне.

Как подсказывал Репнину опыт, чисто житейский, отношения между людьми более устойчивы перед испытаниями времени, чем отношения между государствами. В наше переменчивое время государства чаще обращаются во врагов, чем это смогут сделать два человека. Так, по крайней мере, думал Репнин. Да и Шульц, наверно, думал так. Они бросились друг к другу, как добрые друзья, благо берег Фонтанки был в эту минуту пуст…

– Ну что ж… Шульц так Шульц, и на том спасибо, – сказал Репнин, пожимая руку брату.

Петр решил не сообщать Литвинову о своем приезде. Он выехал вечером из Абердина и ночь провел в дороге. Он был в Лондоне на рассвете, нанял такси и прибыл на Викториа-стрит, 82, к большому шестиэтажному дому, где по письмам, полученным накануне от Литвинова, должно было помещаться советское посольство. Петр перешел на противоположную сторону тротуара и внимательно осмотрел здание. Оно строилось с пониманием того, что выходит на Викториа-стрит. Первый этаж отвели под магазины. И солнцезащитные тенты украшали рекламные аншлаги так же, как зеркальные стекла витрин. Во втором и третьем этажах, очевидно, помещались деловые конторы. Резиденция Литвинова должна была быть где-то здесь. В четвертом и пятом – квартиры. Мансарда, обрамленная мощными печными трубами, была построена в два этажа и выглядела весьма нарядно.

Петр вернулся к парадному подъезду. Здесь должна быть табличка «Русское народное посольство». Таблички не было. Не рискуя быть замеченным (был тот предутренний час, когда Викториа-стрит почти безлюдна), он смерил дом взыскательным взглядом с ног до головы: ничто не выдавало в нем жизни. Казалось, небо над крышей было продолжением дома, такое же каменно-неподвижное. коричневое. Неизвестно, как долго стоял бы Петр, глядя на дом, небо, если бы его не окликнул зябкий голос:

– Хэлло, друг, отсюда вы не увидите окна своей любимой, вам нужно отступить дальше.

Перед Петром стоял полисмен – многоопытный страж безошибочно определил, что соответствующее окно должно быть в мансарде. Петр скосил глаза на полисмена: крутой подбородок с ямочкой (кончиком мизинца тронули тесто), крупные губы, яркий деревенский румянец – словно не было ни бессонной ночи, ни холодной влаги, ни тумана.

– Нет, мое окно тремя этажами ниже, – сказал, улыбаясь. Петр.

Полисмен затенил лохматой бровью глаз, взглянул на третий этаж, мысленно пересчитал каждое из семи окон.