Петр зашагал по коридору. Кокорев шел навстречу.

– У вас есть пять минут, Петр Дорофеевич? – Шинель еще дышала морозом и дымом: видно, в автомобиле, в котором он примчался сюда, было накурено.

– Да, несомненно.

Кокорев остановился, пропуская идущих позади девушек-телеграфисток, и этим показывал Петру, что его ждет доверительный разговор.

– Если перспектива вашей поездки к немцам реальна, я хочу быть с вами.

Кокорев ушел – почему он был сегодня менее многословен, чем обычно? Он просил Петра или сообщал ему о факте, который свершился? Не второе ли? Значит. Белодед едет к немцам не один. Но почему это тревожит Петра? При всех обстоятельствах вдвоем легче, тем более, когда рядом такой добрый малый, как Кокорев.

Петр поспешил в кабинет Ленина и едва не столкнулся в коридоре со Стучкой.

– Можете не идти, – промолвил Стучка. – Большинство за Лениным, – и добавил, помедлив: – А вы так и не ответили на тот мой вопрос.

– Отвечу, – сказал Петр, улыбнувшись. – Отвечу, – произнес он и зашагал прочь.

Петр решил дождаться матери, но свалили сон и тепло. Невысокая софа, укрытая цветистым кавказским ковром, стояла у самой печи. Петр привалился к теплой стене и уснул. Сквозь сон слышал, как где-то рядом скрипела сапожищами и сумрачно гудела мать: «Господи, в каком краю носило его… какими ветрами погоняло?» И еще: «Околеем… околеем…» И вдруг совсем явственно, точно и не спал: «Нет, барышня, нам Белодеда Петра Дорофеевича». Петр открыл глаза, открыл нелегко. В дверях – Кокорев в желтой коже, рядом – Лелька, но какая-то необычная, в кисейном платьице с открытыми рукавами, действительно барышня.

– Простите, Петр Дорофеевич, – Кокорев, как всегда, официален. – Прислали за вами. Нет, не просьба, а приказ. Почти приказ, – поправился он.

– Пять минут дадите?

Кокорев взглянул на часы тоже очень официально («Это уж для Лельки», – подумал Петр), произнес:

– Да, не больше.

Кокорев откозырял, как козырял, наверно, в армии, и вышел, прищелкнув каблуками («И это для Лельки», – подумал Петр).

«Делагэ» стоял с погашенными огнями, однако мотор работал. Они тронулись. Минули Литейный и свернули на Невский. Был одиннадцатый час, но город выглядел необычно людным. Мимо, обгоняя «делагэ», промчались один за другим «ллойд» и два «даймлера», новенькие, давно не виданные на питерских улицах – в каких гаражах они сберегались, под какими замками и засовами? Где-то справа распахнулись парадные двери и зашумела толпа молодых людей, откровенно праздничная. Да и дома выглядели как-то по-иному, чем две недели назад, когда приехал Петр. Все, что способно пламенеть и светиться: граненый хрусталь люстр, крахмальные скатерти, зеркала и бронза – все хлынуло в окна, загорелось, заблестело. Видно, и в самом деле старый Питер ждал своего часа.

– Ленин спал?

– Какое там! Третья ночь на неводе – глаз не смежил. Вот отошлет пакет, тогда…

Петр подумал: «Дни сомкнулись с ночами, как тогда, в Порнике».

Лишь несколько окон Смольного светились, светились вразброс: окна Чичерина, Подвойского да еще просторное на третьем этаже – его окно. И в Смольный пришла усталость.

Дверь в кабинет Ленина была полуоткрыта. Петр узнал голос Владимира Ильича – он говорил по телефону. Кажется, и Ленин услышал приближающиеся шаги – стул отодвинулся. Владимир Ильич шагнул от стола.

– Ну вот, пришел и наш час, гонец революции, – произнес он и посмотрел на трубку, лежащую на столе. – Нет минуты, чтобы проводить вас в путь-дорогу… Сейчас Гофман, все остальное потом, – сказал он почти весело. – Пакет у Чичерина. Путь добрый.

Простуженный Чичерин с шарфом вокруг шеи усадил Петра перед собой.

– Не обижайтесь, я еще раз произнесу эту фразу: здесь действительно нужен ваш темперамент и, как бы это сказать, норов. Придет, конечно, время, когда и у нас будут департаменты, а в них турецкие, персидские и греческие столы, а за ними дипломаты в белых воротничках, а сейчас ваш департамент… на колесах и айда в дорогу! – Он указал глазами на лежащий перед ним темно-синий конверт, прошитый суровой ниткой и скрепленный сургучными печатями, тяжелыми и круглыми, как часы Чичерина. – Здесь письмо генералу Гофману, мы удостоверяем, что согласны на немецкие условия… Вынуждены согласиться. – Конверт печально лежал на столе. Петр не торопился его взять. – Выезжаете немедленно.

– В Двинск?

– Да, в Двинск, навстречу наступающим немцам, – Чичерин запнулся. Быть может, он увидел в этот час, как по русским дорогам, скованным февральской наледью, по заснеженным проселкам, большакам и шляхам, от русского юга до севера движется злая немецкая волна. – Пакет надо доставить как можно раньше. Чем раньше… – Он не договорил, да в этом и не было нужды, и без того все было ясно. – Вручите пакет и возвращайтесь в Питер. – Чичерин полез в жилетный карман за часами, но потом, вспомнив про стенные часы, поднял глаза. – В путь добрый. Да, возьмите с собой Кокорева, он знает французский, это необходимо.

Разумеется, и один в поле воин, думал Петр, но если рядом с тобой товарищ, силы не просто удваиваются. Быть может, эта и имелось в виду, когда решили послать с Петром Кокорева.

И маленький маневровый паровозишко с прицепленным к нему спальным вагоном, с белой эмалированной дощечкой «Петроград – Гельсингфорс» устремился в непрочные сумерки февральской ночи.

Предполагалось, что поезд должен быть в Двинске часам к двум ночи, но где-то за Псковом маневровый паровоз сошел с рельсов, и прибытие в Двинск отодвигалось часа на полтора. Поезд будто для того и замедлил ход, чтобы Петр мог получше рассмотреть русскую землю в жестокую эту пору.

В неярком свете февральской ночи снег казался фиолетовым, а серые солдатские шинели – густо-лиловыми, почти черными. Рядом с полотном железной дороги, словно проведенный нетвердой рукой, шел проселок. И всюду на проселке фигуры солдат, точно бегущие под уклон, поторапливаемые попутным ветром. Сил давно нет, только и надежды на ветер. Не дай бог, затихнет.

На исходе первой ночи в поезд поднялись двое военных, едущих навстречу своей части, – старик с белыми бровями и его спутник.

– Какая там стратегия – пустое! – говорил старик. – Если современные средства я масштабы применить к такому делу, как растление совести, размеры катастрофы ни с чем не могут сравниться! – Старик держал перед собой руку и как бы видел в ней собеседника, ей говорил, ей внимал. – Да будет вам известно, молодой человек, что в десятимиллионной русской армии сражалось полтора миллиона – остальные торчали в тылу. За спиной каждого окопника, по существу, шесть интендантов! В каком состоянии находилось у этих шести, то бишь восьми с половиной миллионов, такое обременительное хозяйство, как совесть? Да и у тех полутора миллионов, которые все это видели: в каком? – Рука старика задрожала, трудно было ее держать на весу. – Вы скажете: преувеличивает старик! Наверно, не все шесть были прохвостами, да и вообще сукиных сынов было среди них не так много. – Рука старика теперь не просто дрожала, а ходила из стороны в сторону. – Прохвостов из них делали, как делают перчатки и чемоданы. Так сказать, фабрика по изготовлению сукиных сынов! Легальный дезертир, удостоверенный гербовой печатью с двуглавым орлом, дезертир его величества, наконец! – Старик с облегчением опустил руку. – Армия, в которой нарушены принципы, не может быть боеспособна, – заключил он сокрушенно.