Бертийя опустила голову и снова заплакала.

– Ты знаешь, что он со мной сделает?

– У него моя жена и сын, - ответил Томас.

Она тихо всхлипнула.

– Иисусе, - прошипел Кин рядом с Томасом.

Томас не обратил внимания на ирландца.

– Мне жаль, миледи, - сказал он.

– Когда?
– спросила она.

– Нынче ночью, надеюсь.

– Я бы предпочла умереть, - сказала она.

– Томас, - промолвил отец Левонн, - позволь мне пойти поговорить с графом.

– И что хорошего, черт возьми, это принесет, по твоему мнению?
– Томас задал вопрос более резко, чем намеревался.

– Просто позволь мне поговорить с ним.

Томас покачал головой.

– Граф Лабруйяд, - сказал он, - злобный ублюдок, жирный злорадный и разгневанный ублюдок, к этому времени он, вероятно, уже пьян, и, разреши я тебе отправиться в его замок, возможно, оттуда ты уже не выйдешь.

– Тогда я останусь там. Я священник. Я иду туда, где во мне нуждаются, - отец Левонн помедлил.
– Позволь мне поговорить с ним.

На мгновение Томас задумался.

– Может быть, если ты останешься снаружи.

Левонн поколебался, а потом кивнул.

– Подойдет.

Томас взял Кина под руку и отвел его во двор фермы.

– Не позволяй отцу Левонну заходить в замок. Они могут сделать из него еще одного заложника.

Ирландец, казалось, на мгновение потерял дар речи, но потом к нему вернулась способность говорить.

– Боже ж ты мой, - произнес он с тоской в голосе, - она так прелестна.

– Она принадлежит Лабруйяду, - резко ответил Томас.

– Она может затмить звезды и обратить разум мужчины в дым, - сказал Кин.

– Она замужем.

– Такое прелестное создание, - продолжал Кин изумленно, - заставляет поверить, что Господь и правда любит нас.

– А теперь найди свежую лошадь, - велел Томас, - вы с отцом Левонном доставите послание в Лабруйяд.

Он повернулся к священнику, который последовал за ними под лунным светом.

– Можешь говорить, что хочешь, отец, но если ты не убедишь графа отпустить Женевьеву, я обменяю графиню.

– Хорошо, - без особого энтузиазма отозвался отец Левонн.

– Я хочу покончить с этим, - резко произнес Томас, - потому что завтра мы отправляемся на север.

Отправляемся на север. Чтобы присоединиться к принцу или чтобы найти Злобу.

Роланд де Веррек почувствовал, что его душа парит, как птица на ясном небе, птица, что может пронзать облака сомнений и подниматься на высоту славы, птица с крыльями веры, белая птица, как лебеди, что плавали во рву замка графа Лабруйяда, где он стоял на коленях в освещенной свечами часовне.

Он осознавал, как колотится его сердце, отбивая барабанную дробь в груди, как будто в унисон с хлопаньем крыльев его взлетающей ввысь души. Роланд де Веррек находился на вершине блаженства.

В тот вечер он узнал об ордене Рыбака. Он выслушал отца Маршана, рассказавшего о целях ордена и рыцарском обете по поиску Злобы.

– Но я знаю про Злобу, - сказал Роланд.

Отец Маршан был ошеломлен, но потом пришел в себя.

– Знаешь?
– спросил он.
– Что именно ты знаешь, сын мой?

– Это меч, который Святой Петр принес в Гефсиманские сады, - ответил Роланд, - меч, который тот вытащил, чтобы защитить нашего Создателя.

– Священное оружие, - тихо добавил отец Маршан.

– Но проклятое, отец. Говорят, что оно проклято.

– Я тоже это слышал, - сказал отец Маршан.

– Проклято, потому что Святой Петр обнажил его, а Христос этого не одобрил.

– Dixit ergo Iesus Petro mitte gladium in vaginam, - отец Маршан хотел было процитировать Писание, но потом остановился, потому что Роланд выглядел несчастным.
– Что такое, сын мой?

– Если злые люди будут обладать этим мечом, отец, они получат такое могущество!

– Именно поэтому и существует орден, - терпеливо объяснил священник, - чтобы убедиться, что Злоба принадлежит лишь церкви.

– Но проклятие может быть снято!
– сказал Роланд.

– Правда?
– удивился отец Маршалл.

– Сказано, - объяснил ему Роланд, - что если клинок отправят в Иерусалим и освятят в стенах храма Гроба Господня, то проклятье будет снято, и меч станет оружием славы Господней.