Шрифт:
— Н-н-нет,—простонал Демо,—д-действительно, борода нужна.
— Ну и слава мадонне, что мы поняли друг друга.
— Не совсем, синьор капитан. Уж если вы ставите меня в игру, я по крайней мере должен знать, какие будут козыри.
— Вот теперь ты начинаешь походить на капитана. Так и быть, я открою тебе свои карты. Слушай. На третьи сутки «Лигурия» встанет на внешнем рейде, и ты, ее капитан, под чужим именем, конечно, заявишь в порту о своем прибытии. С тобой на берег поедет шкипер. Надеюсь, в порту тебя не знают в лицо?
— Я там не бывал.
— Оформив документы, ты дождешься шкипера и привезешь мне его письмо. Если в городе все готово, мы подойдем к берегу, высадим невольников и матросов и запалим такой огонь! Я поведу в бой невольников и матросов, шкипер — рыбаков, а Панчетто со своими разбойниками начнет резать жирных. Ди Кабелу и его приспешников — в цепи. Власть в городе возьму я. Ты, если я не ошибаюсь, был назначен военным начальником? Ну так ты им и останешься. Как игра?
— Стоит свеч,—ответил Демо.— Но вдруг в порту меня почему-либо арестуют? Тогда как?
— Справимся без тебя. После игры выручу.
Глава третья НА РОДНОМ ПЕПЕЛИЩЕ
...Дети боярские вышли к черемисам и выжгли всю землю их дотла, людей перебили...
Русские летописи, r. VI, с. 188
ВОЗВРАЩЕНИЕ В НУЖЕНАЛ
ктябрь в этом году выдался холодным. До покрова осталась неделя, праздник этот всегда проходил в слякоти и грязи. Но нынче по вечерам заморозки, за редкими облаками курлычут отлетные стаи журавлей, вожаки ведут по поднебесью в далекий, неразгаданный путь клинья уставших птиц.
Иван Рун и Тугейка четвертый день скачут от Москвы к Волге. Едут тайно, ночами. Вдыхают по дорогам осенние запахи. Пахнет переспелой коноплей, озябшей землей, дымом из овинов, квашеной капустой и еще чем-то хмельным, острым и давно знакомым. Ночи стоят лунные, тихие, морозец сковывает землю, и кони идут ходко. Днем земля тает, дороги лесные грязны, в иных местах совсем непроходимы. Днем всадники отдыхают в лесу, у костров, реже в деревнях у мужиков. Так безопаснее — днем, того и гляди, налетишь на княжеских стражников, а то и еще хуже, на разбойников. А ночью тихо и незаметно проезжают они опасные места.
Сколько бы еще прожил Тугейка в Москве— неизвестно, если бы не княжна Мангупская. По-
ручил ему боярин передать ей ожерелье, велел сказать несколько тайных слов. Его попросили — он и сходил. Иван Рун тоже по простоте душевной не думал ничего плохого, передавал поклоны Беклемишева Катерине. И вдруг зовет их обоих боярин, в замыслах своих открывается и говорит:
— Великий князь в большом гневе, меня с глаз долой выгнал, а вас из-за меня тоже наказанье ждет. Что будем делать?
— Бежать надо,— сказал Тугейка.— У князя нрав крутой, я знаю, тебя, боярин, он, может, и помилует, а нас, козявок, запросто придавит. Рука у него горячая, он князьям головы сечёт.
— Простите меня, что в грех вас ввел. Не думал я...
— Ай,— Тугейка махнул рукой,— я и сам бежать собирался. По отцу-матери скучаю, по лесам своим тоскую.
— Верно говоришь, Тугейка,— сказал Иван Рун.— У меня тоже жена с дитем дожидается. Махнем на Волгу вместе.
— Коли так,— боярин обнял их обоих,— то помогайте мне как следует, други мои.
— Что надо делать?
— Я съезжу в монастырь, игуменшей в нем моя родная тетка, договорюсь. А вы поезжайте в Красное сельцо, Катерину в тот монастырь привезите.
— Поймают нас, однако,— усомнился Тугейка.
— Не поймают. Я пущу слух, что бежать задумал, князь погоню за мной пошлет, про вас он не подумает.
— Семь бед — один ответ,— согласился Рун, и в тот же день княжна Мангупская была привезена в монастырь. Боярин дал им денег, и они не мешкая пустились в далекий путь.
И вот четыре ночи бегут они от княжеского гнева. Бегут, почитай, без отдыха. Ночью в седле, а днем у костра разве уснешь? Коней надо сторожить, костер поддерживать, да и если человек боится погони, он все время начеку. Какой уж тут отдых? На пятую ночь они совсем истомились, да к тому же началась непогодь. Над лесами и полями пошел дождь с ветром. Осенние запоздалые цветы, словно сиротинки, все еще надеялись на милость весны, а дождь холодный и бесконечный, хлестал их немилосердно, пригибал к земле...