Всадники вымокли до нитки, их неудержимо клонило ко сну, и когда в стороне от дороги за деревьями замерцал огонек костра, кони, не дожидаясь поводьев, сами свернули на боковую тропинку.

И в довершение всему около костра зазвучал рожок. Он выводил какую-то колдовскую, родимую донельзя мелодию — грустную и протяжную..

— А что, если там злыдни? — спросил Рун, натянув поводья.

— Может, и злыдни,— сказал Тугейка.— Добрые люди сейчас по домам сидят.

— Так зачем мы туда едем?

— А вдруг там хорошие люди? Костер жгут, на рожке игра­ют — не таятся.

— Все равно я дальше ехать не могу. Пусть лучше убьют, но сперва я высплюсь.

На поляне они увидели шалаш из пихтовых веток, высокий на­вес, под которым горел костер, перед огнем сидел парнишка лет пятнадцати и дул в самодельный, берестяный рожок. Увидев не­знакомцев, быстро юркнул в шалаш, и скоро оттуда выползли еще двое таких же подростков.

— Здорово ли живете, робяты? — спросил Рун, не слезая с седла.

— Живем помаленьку,— ответил тот, что сидел у костра.

— Какая нужда вас в непогодь в лесу держит?

— Наверно та же что и вас под дождем в путь послала.

— Мы едем по государеву спешному делу. Мы беглецов ловим. Они тут не у вас хоронятся?

— Поищите. Может, и хоронятся.

Рун соскочил с седла, помог опуститься на землю Тугейке, за­глянул в шалаш и присел у костра, протянув к огню озябшие руки. Рядом с ним сел Тугейка.

— Продрогли насквозь,— сказал один из подростков.— Может, кипятком кишки прополощете?

— Не мешало бы,— ответил Тугейка.

Паренек быстро вполз в шалаш, вытащил оттуда закопченный котелок, повесил над костром. Потом бросил туда пучок сухой травы для заварки. В это время рожечник (он, видимо, был стар­ший среди парней) вытянул из шалаша два ветхих полушубка и сказал:

— Одежду-то смените, обсушитесь. А то заколеете совсем,— и бросил полушубки к ногам Тугейки и Руна.

Согретые теплом костра, горячим чаем и полушубками, всад­ники окончательно поверили в доброту подростков. Тугейка кле­вал носом, силился не заснуть, но сон валил его.

— Не томись — ползи в шалаш,— предложил старшой, и Ту­гейка полез на сухие еловые лапки. Рун задержался у костра и спросил:

— Я все-таки узнать хочу — зачем вы в лесу бедуете?

— «Зачем, зачем?» — недовольно ответил старшой.— Коли ты государев человек, то должен знать — тут град Мещерский близко.

— Ну и что же?

— А то, что государь московский наши земли хану Касимке отдал и теперь нам от сего ордынца житья нет,— шепотком произ­нес подросток.— Я при нем сего говорить не хотел, он, поди, тоже татарин.

— Нет, он, как и я, слуга Москвы.

— А коли слуга, то скажите там, в Москве, великому князю вашему...

— Он и ваш...

— У нас свой князь, рязанский. Так вот скажи своему князю, чтобы он руки Касимке укоротил. А то половина людей в здеш­них лесах, как и мы, хоронится.

— Скажу,— согласился Рун и полез в шалаш.

— Спите спокойно. Коней мы постережем.

Первым проснулся Рун. Спал он крепко, без сновидений, прос­пал долго, осеннее солнце тускло светило в проем шалаша. Рун выполз из шалаша и заорал:

— Туга, вставай! Коней увели!

Тугейка пулей выскочил на волю — над пеплом костра вилась тонкая струйка дыма, подростков не было, как и не было лошадей.

— Вот тебе и детушки-малолетушки,— зло сказал Рун.— Обду­рили нас, как сонных тетеревов.

Тугейка обошел вокруг шалаша, посмотрел на следы и сказал:

— Они тут для приманки сидели. Где-то недалеко настоящие конокрады были. Смотри на землю — следов много и от сапогов. А эти были, я помню, в лаптях. Что же делать будем?

— Остается одно — идти к Касиму на поклон. Говорят, тут го­родок Мещерский недалеко...

Только к вечеру беглецы добрались до Касимова городка. Ру­на и Тугейку несколько раз останавливали татарские разъезды, но, поговорив с Тугейкой, отпускалй.

Над городом возвышался минарет недавно построенной мечети и слышны были призывы муэдзина к вечерней молитве. Около го­родских ворот Рун остановился и сказал:

— А что если великий князь сюда гонца послал и нас схва­тят, а?