Шрифт:
Хан велел своим воинам готовиться к зиме, закапываться в землю.
Началось великое стояние на Угре.
Великое и по времени, и по голоду, и по тяготам.
Поздней осенью, в неласковый пасмурный день, решил Василько съездить к Микене. По слухам чувствовалось, что решительные бои, о которых все мечтали давно, скоро наступят. Надо было обстоятельно посоветоваться обо всем и без помех. Здесь атаману не было ни единого спокойного мига. Ватага все разрасталась, к ней прибивались шайки бродячих людей, у каждой свой вожак, иные нахальные, иные совсем развращенные разбоями. Каждый лез к атаману с настырными просьбами, дикими советами, а то и с угрозами. Чуть что — кулаком по столу, а то и нож из-за голенища вон. Приходилось обкатывать шероховатых, обламывать рога, ставить на свое место. От святости, которой окружил атамана поп Ешка, не осталось и следа. Приходилось иному наглецу двинуть по скуле, оглушить ядреным словцом — какая уж тут святость!
С начала осени ватага ежедневно обучалась ратному делу, вся вольница была разделена на сотни, десятки и пятишны. Учились орудовать саблей, копьем и мечом. Появились конные сотни, в них ставили самых надежных и отважных. Конницу обучал сам атаман. Ивашка Булаев возглавлял пеших ратников. Добивались порядка, какой надлежит быть в военной дружине. Несогласные с таким порядком убегали в ватагу к Микене.
Утром ударил настоявшийся за ночь морозец, но к обеду выглянуло солнышко, быстро распустило замерзшую сверху грязь, высушило ветром. Ехали втроем: атаман, Ивашка и поп Ешка. Не торопились. В стан к Микене надо было попасть ночью: чем меньше глаз, тем лучше. А то налезут в лачугу любопытные, поговорить не дадут.
Подъехали к рощице, когда стан Микени был погружен в осенний мрак. Только редкие огоньки костров мерцали где-то на холмах, за станом: там запоздалые ватажники варили ужин.
В последнее время Микеня, видно, взялся за ум: вокруг стана возведен невысокий частокол, а в проходе торчат двое сторожевых. Ватажники выдернули засов и, пропуская атамана, сдернули шапки.
— Беспечно живете,— сказал Ивашка.— А вдруг мы злодеи?
— Ты бы, рыжий сатана, меньше орал, по степи ехавши. Наши дозорные за пять верст вас учуяли и упредили. Проезжай давай— атаман ждет.
И верно. Микеня об их приезде уже знал и вышел навстречу.
— А я только что хотел к тебе гонца слать.— Микеня помог атаману сойти с седла и шепнул: — Гость у меня из Москвы.
Раньше атаман знал, что Микеня живет в лачуге, теперь же перед ним из мрака появилась островерхая юрта, обтянутая по каркасу кожами.
— Да ты, словно хан, живешь,— сказал Василько, откидывая полсть.
— Хан не хан, зато сухо,— ответил Микеня.— У соседа одного позаимствовал. Такой добрый сосед оказался. Раз, говорит, юрты берешь — бери и гарем. Девять штук пришлось взять. Замучили окаянные.
Когда вошли в юрту и вздули свет, все трое ахнули. Микеня в парчовой чаплашке, халат шелковый в три цветных полосы, а в юрте хозяйничают три черноглазые татарочки.
— Где остальные шесть? — сурово спросил Ешка.
— По другим куреням. А мне и трех лишку. Их ведь не только ласкать, но и кормить надо. Они у мурзы сладко привыкли есть.
— Мытарь ты и фарисей! — воскликнул Ешка. Теперь он почитывал где-то добытую книгу священного писания и научился словесам, каких ватажники и не слыхивали.
— Ты, попик, не лайся,— серьезно сказал Микеня.— Налетел я на кочевых мурз, а может, и темника какого, пес их разберет, хозяин удрал, а хатуней своих покинул. Не бросать же мне их на съедение волкам!
— Православный ты али нет? — гремел Ешка.— Многоженство — великий грех.
— Ладно, отец Иохим,— сказал атаман,— помолчи пока. Не за тем приехали. Иное дело, поговорить нам не дадут. Может, отошлешь куда?
— Зачем? — Микеня махнул рукой.— В этом балагане все одно по секрету говорить нельзя. Я иногда с натуги крякну — за частоколом слышно.
— Как же быть?
— Есть у меня укромное местечко. Пойдем...
— А гость из Москвы?
— Всему свое время.
Микеня вывел гостей на берег Дона, посадил в лодку, сам сел за весла. В том месте, где река делала поворот, посредине — ма- люхонький островок сажен сорок в длину и столько же в ширину. Зарос он густым ивняком, берега песчаные, сухие. Посреди островка — землянка. Встретил их лохматый, одноглазый мужик, провел по ступеням вниз, открыл скрипучую дверь. Внутри землянка просторна, стены забраны дубовыми лубками, на длинном столе горит жировой светильник. С нар поднялся человек.
— Вот он гость из Москвы,— сказал Микеня.— Прошу любить, и жаловать.
Посланник великого князя оказался молодым дьяком от Васьки Мамырева, назвался Данилой Свечкиным. Пока атаман, Ивашка и Ешка здоровались с ним, одноглазый наставил на стол жареного мяса, хлеба, вина и гору сушеной рыбы.
— Иди и смотри,— сказал Микеня одноглазому.— Чтоб ни одна живая душа...
Одноглазый понимающе кивнул головой и вышел.
Микеня начал было разливать вино по чаркам, но Ивашка положил ему руку на плечо, сказал: