Шрифт:
— Видать, оплошку где-то сделали, — с грустью сказал Ивашка.
— У этого турка ногти, что у волка. Загубил он наших — старого да малого.
Всю ночь Василько рассказывал Ивашке про свой истомный, тревожный и радостный путь. О Москве, о встрече с Чуриловым, об Ольге.
А через неделю еще одна радость. В глухую полночь прискакал из своей станицы Микеня, ввалился в Ивашкину каюту хмельной, растолкал Ивашку и атамана.
— Зажгите огонь, черти! Пить будем, гулять будем! Музыка при себе! — и выложил на стол гусли в знакомом всем чехле.
— Откуда?! — у Ивашки затряслись от волнения руки, он долго не мог зажечь плошку с салом, кресало выскакивало из рук. Когда фитиль в плошке разгорелся, Микеня неторопливо начал говорить:
— Вчерася ночью будит меня Охримко. Есть теперь у меня осдовая голова — Охримко.
— Да не томи ты, леший!
— Разбудил и говорит: «Микешенька, вставай, идет по Дону пья богатая-пребогатая. Может быть, пощупаем?»
— Идол ты,— застонал Ивашка, развязывая тесемки чехла,— говори скорее!
– Давай, говорит, пощупаем,— невозмутимо продолжал Ми- пгпя.— Выскочили мы на бережок, струги приготовили, только хо- t• '.оп оттолкнуться, смотрим, ладья к нашему берегу правит. Тут, пумлю, что-то не так. Притаились, ждем. Вдруг голос с ладьи. Пускать,' атамана Микешу просим, одного, ежели, конешно, он не і руг. Подарок, мол, ему велено передать. Ну я, вестимо, стружок ni >іі оттолкнул, один, заметьте, пошел, не боясь. Подхожу к ладье Порт о борт и спрашиваю, кто такие, мол, и куда путь держите?
І і ширят: идем к хану Менгли-Гирею, везем посла от Москвы.
У Ивашки отлегло от сердца, а Микеня продолжал:
— Выходит из-под навеса сам посол, разодетый, как петух, и говорит, наглец, мне таковы слова: «Чтобы ваши, говорит, злодеи- разбойники нас по реке пропустили с богом, даем мы вам подарок. И сует мне эти гусли. Этому, говорит, подарку цены нет, особливо чехлу». И один глаз, мерзавец, так незаметненько прищурил...
— Врешь ведь,— заметил успокоенный Василько.— Ночью-то как ты все это заметил?
— Не перебивай! Луна вовсю сияла. Подмигнул он мне так легонько, помахал рукой, потом взял весло и нахально оттолкнул мой стружок от ладьи. Остался я на воде один и думаю, где этого посла раньше видел? Не его ли, сукина сына, я как-то ненароком с одним гусляром в реке утопил.
— Андрейка? — шепотом спросил Ивашка.
— Он,— так же шепотом ответил Микеня.
— Ну, слава богу!
А Василько уже оторвал нашитую внутри чехла тряпицу, вынул оттуда сложенную вчетверо грамоту, развернул. Витиеватым почерком дьяка Васьки Мамырева было написано:
«Благоверный и христолюбивый, благородный и богом венчанный, в благочестии во все концы вселенной воссиявший, в царях пресветлейший, преславный государь, великий князь Иван Васильевич всея Руси благословляет Донских вольных людей...» Далее Васька-дьяк от имени великого князя даровал всей донской вольнице прощение и звал ее на богоугодное дело одоления нехристей ордынских, на спасение родной земли русской. И обещал великий князь всем ватажникам житье на посадах Москвы, либо других ближних городов. После подписи князя дьяк Васька от себя приписал:
«Велел сказать великкнязь атаману вашему Ваське Соколу, что он турку не верит, а ему верит и потому, как дальше ватагам вашим быть, мы вам будем грамоты слать. Столь верной оказии, как сия, для тех грамот может не быть, и они, не дай бог, недругам в руки попасть могут. И дабы ваши имена были в безопасности, мы будем те грамоты слать на имя Микени Ноздреватого. А вы же знайте, что они вам надлежат».
По поводу столь радостных вестей Ивашка смахнул все со стола, выволок флягу с вином и три чарки.
— Эх, порадовался бы старик,— вздохнув, произнес Ивашка,—I чудная и великая душа была у человека!
— Многим мы ему обязаны,— задумчиво сказал Василько.
А Микеня, роняя на бороду пьяные слезы, молчал и тенькал на одной гусельной струне.
— Кал-тынь, кал-тынь, кал-тынь,— однотонно вызванивала струна, наполняя мир печальными, бередящими душу звуками.
Глава восьмая
СТОЯНИЕ НА УГРЕ
...Великий князь отправил царевича Нордуалата и Василия Ноздреватого на Орду. Те опустошили Орду... Ахмат же, получив весть о разорении собственных улусов, обратился в бегство с берегов Угры.