— Все ясно, — сказал Уолш. — Как там Джонс, не знаете?

— Пока дышит. Полчаса назад был еще жив.

— Понятно.

Они положили трубки одновременно.

Гробовщик позвонил в больницу.

— Скажите, как состояние детектива Джонса? — спросил он, назвавшись.

— Тяжелое, — ответил ему ледяной женский голос.

От сильного головного спазма перед глазами опять все поплыло.

— Это мне известно, — процедил Гробовщик сквозь стиснутые зубы, пытаясь сдержать вновь подкатившую к горлу ярость. — Сейчас хуже, чем было?

Голос немного смягчился:

— В данный момент он находится в кислородной палатке и впал в кому. Мы делаем все, что в наших силах.

— Я знаю, — сказал Гробовщик. — Спасибо.

Он положил трубку, вышел из дому через переднюю дверь, захлопнул ее за собой и сел в «плимут».

Завернув за угол, он притормозил у аптеки купить лактозу. Гробовщику нужно было четыре с половиной фунта, но у аптекаря нашлось всего три, и Гробовщик попросил его разбавить лактозу хинином.

Аптекарь от страха и удивления выпучил глаза.

— Это я своего друга разыграть решил, — пояснил Гробовщик.

— А, понятно. — Аптекарь немного успокоился и, ухмыльнувшись, добавил: — Между прочим, смесь лактозы с хинином хорошо при простуде помогает.

Гробовщик попросил аптекаря хорошенько завернуть покупку и все швы на свертке залепить скотчем.

Из аптеки он поехал в Бруклин и остановился возле спортивного магазина. Там он купил квадратный ярд прорезиненного шелка, в который с помощью продавца еще раз завернул сверток с лактозой. Швы они заклеили резиновым клеем.

— Теперь даже на дне моря не промокнет, — с гордостью сказал продавец.

— Это мне и надо, — отозвался Гробовщик.

Еще он купил небольшую холщовую хозяйственную сумку синего цвета, куда положил сверток с лактозой, а также приобрел очки с темно-зелеными стеклами и мягкий шерстяной шотландский берет — на размер больше, чтобы не задевал шишки на затылке.

Теперь, если бы не оттопыренный нагрудный карман и обезображенное от тика и боли лицо, он был бы похож на битника из Гринвич-Виллидж.

— Желаю удачи, сэр, — сказал продавец.

— Спасибо, сегодня удача мне пригодится как никогда, — откликнулся Гробовщик.

Это было одно из тех больших, солидных четырехэтажных зданий, каких так много на Сто тридцать девятой улице, между Седьмой и Восьмой авеню, с известняковыми фасадами, ионическими колоннами и массивными входными дверьми красного дерева с узором ручной работы и хрустальными, покрытыми черной эмалью панелями. Сбоку от дома тянулась аллея к бывшему каретному сараю, перестроенному теперь в гараж.

Много лет назад, когда здесь жили нувориши, улица считалась престижной; затем, в двадцатые годы, один расторопный чернокожий, агент по продаже недвижимости, продал старые особняки преуспевающим неграм, и в Гарлеме этот район прозвали «Страйверс-роу» [3] .

Но во время Великой депрессии тридцатых годов на преуспевающих негров, как стая саранчи, посыпались невзгоды, они обнищали и съехали, а особняки превратились сначала в доходные дома, а затем — в публичные.

Гробовщик остановил «плимут» перед домом, вышел, открыл заднюю дверцу и, потянув за цепь, вывел из машины громадную собаку. Она опять была в наморднике, однако теперь рана на голове была аккуратно перебинтована, и вид у собаки был более пристойный.

Ведя собаку на цепи, он обогнул здание и позвонил с черного хода. Дверь была двойная, внешняя — заперта, зато внутренняя, ведущая на кухню, — широко распахнута.

— Господи, да это ж Гробовщик! — воскликнула толстуха в пестром кимоно. Она отперла дверь, но, увидев собаку, испуганно отшатнулась: — А это еще что?

— Собака.

Толстуха подняла брови. Волосы у нее были выкрашены хной, под цвет глаз, а усыпанная веснушками кожа покрыта толстым слоем пудры «Макс Фактор» и бесцветным кремом от загара. Звали толстуху Рыжая Мэри.

— Она не кусается? — спросила Рыжая Мэри. Голос у толстухи был такой, словно у нее в горле что-то застряло, а из-под густо, накрашенных, сальных губ выглядывали испачканные помадой золотые зубы.

— Рада бы, да не может, — сказал Гробовщик, протискиваясь мимо толстухи на кухню.