И все же надолго забыть о списках убитых и раненых не удавалось. Чарльз намекнул, что, когда погода немного улучшится, готовится большое наступление и что в этом наступлении обязательно будут участвовать и их сыновья. «Французы терпят сокрушительное поражение, с трудом удерживая укрепления под Верденом, из последних сил отбивая значительно превосходящие силы противника, подвергаясь жесточайшим бомбардировкам», – так говорилось в газете.

Не позволяй себе сидеть без дела и не думай слишком много – вот ее девиз теперь. Находи занятия, хватайся за все подряд, а в промежутках придумывай новые. Сад превратился в необъятный огород, картофель высадили, как и положено в этих краях, аккуратно к девятому апреля. Хестер – уже бывалый садовод – вместе с остальными на четвереньках прошла каждый рядочек. Перекопали всё, осталась только ее любимая клумба с розами.

И все же, вздохнула она, возвращаясь к себе, краски должны быть, нужна же хоть какая-то надежда на будущее. На дорожке, ведущей к дому, показался велосипед почтальона. Увидев, что он достает из сумки телеграмму, Хестер похолодела и поспешила ему навстречу.

Как могла, старалась казаться непринужденной. Но куда ей провести старого Коулфорда – так и замахал на нее листком бумаги, едва она появилась на дорожке.

– Да не беспокойтесь, ваша светлость! Все в порядке! Это от вашего сына…

От облегчения у нее чуть не подкосились ноги. Не было сил даже выхватить бумагу у него из пальцев, она стояла и лишь бессмысленно кивала.

– Благодарю вас, Коулфорд, – выдохнула она наконец, превозмогая себя, отошла к скамейке у южной стены дома и трясущимися руками надорвала краешек: «Встречай меня на станции. Поезд в четыре. Э.».

Какое счастье. Боже, какое счастье… Энгус возвращается домой на побывку!

И она завертелась бешеной юлой – срезать цветов в вазы, передать Бивену, кучеру, список срочных поручений, отменить встречи, отправить наверх горничную, чтобы проветрила его комнату и постель. Да еще успеть в магазин за едой! Энгус возвращается домой. И все теперь будет просто прекрасно!

Поезд опаздывал, а она так торопилась приехать заранее, что теперь оставалась уйма времени. Для скорости Бивен привез ее в двуколке, понимая, как ей не терпится скорей очутиться на платформе и глядеть, как медленно, попыхивая паром, на станцию прибывает поезд. Рядом нерешительно переминался носильщик, начальник станции сновал туда-сюда, то и дело поднося к носу часы на цепочке.

Но вот двери распахнулись, и, привычно придерживая заплечные мешки, на перрон повалили измотанные солдаты – небритые, усталые, в заляпанном грязью обмундировании. Мальчишки добирались несколько дней, только чтобы провести дома хоть несколько часов. Некоторые тут же падали в объятия измученной ожиданием женской половины домочадцев. И те и другие казались совершенно выпотрошенными.

Тут она увидела Энгуса – тот медленно выходил из купе первого класса. Но одет он почему-то был как обычно – в длинном твидовом пальто, с чемоданчиком в руке. Военной формы на нем не было. Как странно. Он пробирался сквозь толпу, словно старик, и, к ужасу Хестер, опирался на тросточку.

– Энгус, дорогой мой! Как я рада! – вспорхнула она ему навстречу.

– Подожди, мам, не сейчас. Давай выберемся отсюда, – ответил он, не глядя ей в лицо, и заторопился через железнодорожный мост к выходу со станции, где ждала их повозка. Мягкую фетровую шляпу он надвинул чуть ли не на нос. Всю дорогу до дома он не проронил ни слова и лишь угрюмо глядел на тающие в сумерках холмы.

Насмерть перепуганная Хестер едва дышала. Боже милостивый, да что же стряслось?!

Дома Энгус, все так же не глядя по сторонам, бросил чемодан в холле и сразу поднялся к себе. Хестер медленно пошла за ним, подозревая самое худшее. Выгнали из армии со скандалом? Провалил экзамен? Не подчинился командиру? Что же Энгус натворил и почему Чарльз не предупредил ее о его позоре?

Хестер открыла дверь. Сын, скрючившись, сидел на кровати и отчаянно, безудержно рыдал, точно маленький мальчик.

– Энгус! Ну-ка соберись и потрудись объяснить мне, что происходит, – жестко приказала она, понимая, что сочувственное размусоливание лишь усугубит ситуацию и только трезвый рассудок поможет ему преодолеть этот детский всплеск эмоций.

– У меня снова случился этот мерзкий припадок, у всех на виду, прямо на параде, когда мы стояли по стойке «смирно». Я услышал этот запах… металлический, железные опилки так пахнут, и вспыхивали огни, как фейерверк. А больше ничего не помню. Очнулся в больничной палате, доктора меня вовсю ощупывают, простукивают, расспрашивают. Снова выставил себя полным идиотом. Ну почему?! Подумать только, мы как раз должны были отправляться во Францию! Чудовищно несправедливо! И я все пропущу, все-все, из-за дурацких медицинских показаний. Я не пригоден к службе! – выкрикнул он, скорчив гримасу. – Всё отобрали! Всё, о чем я мечтал! Я никчемный, бесполезный. А ведь у меня ничегошеньки не болит! Даже раной не смогу похвастаться… Как я буду людям в глаза смотреть? Они будут думать, я трус или дезертир! – И он привалился к стене. – Оставь меня, я хочу побыть один.

Хестер не знала, что сказать ему в утешение, но саму ее переполняло чувство облегчения: слава богу, хоть один из ее мальчиков не попадет в эту мясорубку. Когда-нибудь он будет благодарить их за то, что спасли ему жизнь. Но пока что в своем отчаянии сын ничего не слышит…

Она послала за доктором Макензи. Пусть разъяснит толком, что происходит с ее ребенком.

– Ну-с, молодой человек, так не терпелось попасть на войну? – приветствовал он Энгуса, протягивая тому руку.

Но Хестер была не расположена к светским беседам.