Они остановились перед статуей богини Эфеса, и Мирина вдруг поняла, что пересказывает госпоже Отрере ритуалы богини Луны. Тогда Отрера, взяв Мирину под руку и ведя ее вдоль колоннады, заметила:

– Наши владычицы – это на самом деле одно и то же, я уверена. И я тоже боготворю ночь, когда мужчины спят, а наши страсти так же чисты, как сердца олених в лесу. Животные, вот кого мы любим… И больше всего лошадей, и каждая из моих дочерей знает, что мужчина, как бы привлекателен он ни был, не принесет нам ничего, кроме обмана и разрушения. Ведь именно мужчина, и только мужчина, лишает женщину ее природного достоинства и заражает отчаянием и смертью.

– Но наверняка ведь есть и хорошие мужчины, – сказала Мирина, думая при этом не только о Парисе и любезных троянцах, но и о своем отце, и об отце Лилли, который превзошел бы любую женщину в их деревне в том, что касалось терпения в обращении с детьми.

Отрера посмотрела на Мирину в упор, и ее карие глаза были так же спокойны, как глаза отдыхающей львицы.

– Я не утверждаю, что мужчина сознательно портит и губит женщину, просто так уж оно получается. Этот дом, – Отрера нежным жестом обвела строения вокруг них, – некогда принадлежал матери, потерявшей всех своих дочерей… Они умерли, давая жизнь детям. У нее было три дочери, три любимые девочки, которых она растила и нежила, а потом выдала замуж… Только для того, чтобы на вершине счастья их унесла смерть. Эта женщина, как гласит история, провела множество бессонных ночей у ног богини Артемиды, погрузившись в беседу с ней, пока не поняла, что ей был преподан некий урок. И тогда она решила открыть свой дом для чужих дочерей и пригласила осиротевших девочек из ближних и дальних краев, предложив им кров в обмен на обещание хранить чистоту. – Отрера показала на стену внутреннего двора, украшенную фреской с изображением бегущих лошадей. – И именно эта несчастная мать открыла целительную силу охоты, и я должна сказать, что мне никогда не приходилось видеть женщину, которая не была бы полностью удовлетворена, поменяв мужчину на коня и уздечку.

По мере того как проходила неделя за неделей, Мирина начала понимать, что имела в виду госпожа Отрера. Хотя стояла зима и поля дремали, в самом имении – беспорядочной деревушке у подножия одного из холмов – кипела жизнь.

Поначалу дочери Отреры с недоверием отнеслись к новеньким – не из-за другой крови или неправильной речи, а из-за того, какую жизнь вели прежде Мирина и ее сестры там, в храме богини Луны; их поразили строгие порядки той жизни, ее убивающая скука, и они просто не могли понять, как вообще разумный человек мог добровольно согласиться на такое.

– А ты, – сказала однажды Мирине широкоплечая Пентесилея, когда они вместе кормили кур, – как ты вообще можешь называть себя охотницей, если ты даже ездить верхом не умеешь?

Мирина восприняла слова Пентесилеи как результат языкового непонимания, а не как выражение недоброжелательства, и с улыбкой сказала своей новой подруге:

– Я всегда полагалась на собственные ноги, а не на каких-то нервных животных. Кроме того, мое оружие – лук, а я, честно говоря, не понимаю, как можно стрелять из лука, сидя верхом на лошади.

– Тогда делай, как мы, – ответила Пентесилея. – Положись на копье и дротик. Идем. – Она стряхнула с жилистых пальцев остатки зерен и направилась к выходу из птичника. – Я тебе покажу.

Все время пребывания в Эфесе Мирина старалась держаться подальше от конюшен, но гордость не позволила ей возразить бесстрашной Пентесилее. Кроме того, здешние женщины – некоторые из них не могли поднять даже мешок с зерном – прекрасно чувствовали себя рядом с капризными тварями, что и породило в Мирине решимость овладеть этим искусством… хотя бы для того, чтобы ее перестали поддразнивать.

Как только она начала учиться верховой езде, ее сестры тоже принялись за дело, ободренные тем, что Мирина все еще была жива и, если не считать синяков и ушибов, в общем даже невредима. Под руководством Пентесилеи и чуть более благожелательной к ним Ипполиты все зимние месяцы они учились ездить верхом и управлять лошадьми, и еще до того, как из земли выглянули первые весенние цветы, даже Анимона уже легко носилась на коне по окрестностям.

Лилли, конечно, тоже требовала, чтобы ей разрешили принять участие в новой игре. Но Мирине и подумать было страшно о том, чтобы сестра в одиночку села на лошадь или даже оказалась поблизости от этих животных. Она боялась, что лошади могут лягнуть или затоптать Лилли. Особенно это касалось коня Пентесилеи, который был тварью совершенно непредсказуемой и агрессивной, причем его хозяйка и не думала как-то усмирить его; как раз наоборот, ей это нравилось. Но в конце концов Мирина стала хотя бы раз в день подъезжать к дому на своей лошадке. Мирина останавливала животное у высокого крыльца и сажала Лилли на его спину то впереди себя, то за своей спиной, но при этом требовала, чтобы сестра держалась как можно крепче. А потом они не спеша катались по некошеному лугу или медленным галопом скакали к песчаному берегу залива. При этом Лилли постоянно твердила о том, что рано или поздно она будет скакать на лошади самостоятельно, а Мирина не знала, то ли радоваться за сестру, то ли тревожиться. Лилли ведь никогда на самом деле не видела лошади…

Поначалу Мирина пыталась поощрять дружбу между Лилли и Еленой – той девушкой, которую они увезли из Микен. Девушки были почти одного возраста и вполне могли бы найти утешение в обществе друг друга… Но при этом они были настолько разными, что Мирине скорее удалось бы подружить собаку с кошкой. В то время как Лилли оставалась такой же радостной, милой девочкой, как и прежде, Елена была молчаливой и задумчивой, в ее взгляде постоянно светилась озлобленность. А когда она начинала говорить, что, к счастью, случалось редко, ее слова звучали так воинственно и грубо, что Мирине частенько хотелось просто зажать ладонями уши Лилли.

– Я-то думала, ты была воином, – как-то раз сказала Елена Мирине, когда та довольно резко попросила ее держаться более вежливо. – Ты такое говорила, и я за тобой пошла, потому что я – воин! Но ты – нет. Ты не сражаешься!

То, что Елене на самом деле не придется выжигать себе грудь, скорее разъярило, чем успокоило ее.

– Ты солгала нам! – шипела она, тыча пальцем Мирине в лицо. – Точно как мой отец!

Это восклицание ошеломило Мирину; она почему-то всегда считала Елену сиротой.