– Конечно дозволено! – Парис с улыбкой обошел кровать, но Мирина повернулась к нему спиной.

– Лошадь! – заявила она, скрестив руки на груди. – Я хочу скакать на моей лошади.

Парис засмеялся и обхватил ее за талию:

– Моя маленькая царевна-охотница! Она уже устала от роскоши. Ей уже хочется вернуться на Крит и выпрашивать объедки. – (Мирина мгновенно вырвалась из его объятий.) – Погоди… – Парис попытался снова привлечь ее к себе. – Я же не со зла…

– Знаю. – Мирина повернулась к нему лицом, отчаянно сражаясь со своим страданием. – И ты всегда был добр ко мне. Это я неблагодарная крыса…

Парис улыбнулся и взял ее за подбородок:

– И такая прекрасная.

Мирина нервно сглотнула:

– Прошу, давай вернемся в ту хижину в холмах! Хотя бы на несколько дней…

Парис кивнул:

– Как только твои сестры уедут, мы отправимся туда. Ты сможешь охотиться на диких зверей, а я… – Он все-таки прижал к себе Мирину. – А я буду охотиться на тебя.

Но как только они скрепили свои планы поцелуем, раздался стук в дверь.

– Царь требует вас. Он в храме, – произнес чей-то голос.

Видя отразившееся во взгляде Мирины разочарование, Парис сказал:

– А почему бы тебе не пойти со мной? Пора уже им привыкнуть к твоему присутствию. Где корона, которую я тебе подарил? Надень ее. Храм – это то место, где мы принимаем своих врагов.

Храм Сотрясателя Земли оказался суровым и пугающим местом. Выстроенный из таких же гигантских валунов, как те, что Мирина видела у входа в крепость, он походил на жилище бессмертного существа, которое не находило удовольствия в том, чтобы утешать людей. В этом храме не было никакой мебели, никаких украшений; даже колонны, поддерживавшие высокий потолок, были простыми, без резьбы, но зато их размеры буквально ошеломляли.

Единственным, кто как будто чувствовал себя вполне уютно в этом каменном склепе, был сам бог в виде спящего позолоченного колосса, лежавшего на высоком каменном уступе, протянувшемся вдоль всей задней стены храма. Перед ним не было ни подношений, состоящих из какой-нибудь еды, ни зеленых гирлянд или цветочных венков, ни чего-либо еще; бога развлекали только четыре годовалых жеребенка безупречной красоты, бродившие по храму и жевавшие рассыпанное по полу сено.

Войдя в это мрачное здание вместе с Парисом, Мирина увидела, что царь расположился на возвышении в центре храма в окружении вооруженных стражей и мрачных придворных.

Когда Мирина впервые встретилась с Приамом, он поразил ее тем, что выглядел как самый обыкновенный человек, однако сегодня на нем была рогатая корона и отделанный мехом плащ, и выглядел он по-настоящему величественно.

– Отец, – заговорил Парис, поднимаясь на возвышение вместе с Мириной, – что случилось?

– Хорошо, что вы оба пришли, – сказал царь Приам, делая жест в сторону глашатая, – потому что у ворот уже дожидаются первые желающие поздравить вас – вечно голодные львы из Микен.

Мирина почувствовала, как напрягся Парис, и ощутила угрожающее волнение океана за стенами города. Она изо всех сил старалась забыть страшные события, произошедшие в Микенах, но теперь воспоминания вновь нахлынули на нее, заставив задохнуться от ужаса: мертвый сын царя на полу, вонь крови, рыдающие рабыни, оставшиеся позади…

Мирина никак не могла замедлить шаги Судьбы. Суета у входа в храм заставила девушку посмотреть в ту сторону и увидеть нескольких мужчин, пытавшихся сдержать белого коня. Когда им наконец удалось справиться с животным, двое из них – старик и юноша – выступили вперед, чтобы обратиться к Приаму, причем старший тяжело опирался на младшего.

Только в этот момент Мирина узнала в старике Агамемнона, владыку Микен. Прошло меньше года с тех пор, как она видела царя в тронном зале его огромного дворца, но эти несколько месяцев сгрызли царя как десятки голодных лет.

– Друг мой, – заговорил Приам, шагая вперед с распростертыми объятиями. – Спасибо, что благословил мою страну своим присутствием!

На это Агамемнон ответил с тяжелым вздохом:

– Вот если бы кто-нибудь даровал благословение мне… Потому что для Микен настали дурные времена.

– Мне горько это слышать. – Приам нахмурился, изображая озабоченность. – Горько и удивительно. Мой сын, – Приам указал на Париса, – рассказывал мне, что Микены процветают.

– Да, но… – Агамемнон откашлялся, и этот звук эхом разнесся по всему храму. – Твой сын покинул мою страну до того, как мы узнали о трагедии. А значит, и не должен знать о моем горе.

– Воистину так, – откликнулся Парис и встал, чтобы отчасти загородить собой Мирину; возможно, он не хотел, чтобы гости рассмотрели ее как следует.