– Что-то не так? – нерешительно поинтересовалась я, когда он закончил разговор.

– Когда имеешь дело с чиновниками, разве что-то может быть в порядке? – проворчал он, барабаня пальцами по рулевому колесу. – Но нет, все нормально. Мы просто обсуждали, где лучше пересечь границу.

Кровь застучала у меня в висках.

– Какую границу?

Ахмед покачал головой:

– Доктор Майо, мы в Тунисе и едем на запад. Разве в школе вы не учили географию?

На свой десятый день рождения Ребекка получила от какой-то разведенной тетушки, склонной к странным поступкам, гигантский пазл карты мира. Но ей не разрешили собирать эту карту дома; ясно было, что тысяча кусочков этой глупой игры, сложенных вместе, займет слишком много места в скромном жилище приходского священника.

Поэтому в конце концов нам пришлось разместить этот пазл на чердаке у бабули. Мы положили его на пол под окном и принялись собирать, начиная с краев. К ужину мы сумели собрать воедино только четыре угла и маленькую часть середины.

Когда же мы вернулись на чердак на следующий день после школы, весь пазл оказался полностью собранным и лежал на шатком столе в центре комнаты.

– Бог ты мой! – воскликнула Ребекка и восторженно прижала ладонь к губам, став вдруг очень похожей на свою мать. – Вы сами его собрали, миссис Морган?

Мы обе уставились на мою бабушку, как обычно сидевшую в своем кресле и рассеянно смотревшую в окно, ритмично покачивая ногой в такт одной ей слышимой мелодии. Я немного огорчилась из-за того, что бабушка лишила Ребекку удовольствия самостоятельно собрать подаренный на день рождения пазл, и сказала:

– Зачем ты это сделала?

– Это было нетрудно, – пожала плечами бабуля. – Но карта неправильная…

– Нет! – Ребекка забралась на стул, чтобы восхититься картой, глядя на нее сверху. – Карта отличная! Смотри, Диана… она даже все океаны собрала!

– Тут написано, – бабушка наконец встала и махнула рукой в сторону коробки от пазла, – что это карта мира. Но это не так. – Она показала на сложенную картину. – Это неправильный мир.

– В самом деле? – Ребекку охватило любопытство. – Как это?

Еще до того, как бабуля начала излагать свои наблюдения, я уже знала, что мы сейчас услышим какую-то затейливую ерунду, от которой меня всю перекорежит. Я ничего не имела против таких затей, когда мы оставались с бабушкой наедине, но мне стало не по себе от одной мысли о том, что лицо Ребекки может исказить выражение предельной вежливости, как у человека, который только что столкнулся с проявлением безумия.

– Прежде всего, – начала бабуля, хмуро наклонившись над картой, – чего ради вот здесь находится эта ерунда?

Мы обе проследили за ее пальцем.

– Вы имеете в виду… Америку? – озадаченно спросила Ребекка.

– Я имею в виду все это… – Бабуля широким жестом обвела весь Новый Свет. – А это, – показала она на статую Свободы, – должно стоять здесь.

Мы с Ребеккой снова уставились на ее палец и увидели, что бабушка перемещает прославленный монумент в Алжир.

– Я так не думаю, миссис Морган, – возразила Ребекка уверенным тоном, которому я всегда завидовала. – Видите ли, здесь находится пустыня Сахара. Там ничего особенного не происходит. Если только я не ошибаюсь…

– Ошибаешься! – Бабушка резко подалась вперед. – Это все лишь прикрытие. Три верблюда и ничего больше? Глупость! Разве ты не видишь? – Она постучала костяшками пальцев по границе между Тунисом и Алжиром. – Мы родились здесь. Именно здесь все началось!

– Что началось? – спросила Ребекка, не обращая внимания на мои попытки ее остановить. – Вы говорите, что родились в Алжире? Но вы не похожи на алжирку. То есть я не то чтобы видела в своей жизни много алжирцев…

Лицо бабушки исказилось от внезапной боли. Ребекка, конечно, понятия не имела о том, что вопрос происхождения бабушки был в нашей семье запретной темой, потому что мой дедушка – весьма язвительный старик – унес эту тайну с собой в могилу. Что касается самой бабули, то ее ум был настолько рассеян и запутан, что никто, кроме меня, вообще не решался напрямую спрашивать ее о чем-либо. Независимо от темы, мои родители постоянно отмахивались от ее слов, как от «побочного действия лекарств», или же говорили что-нибудь вроде: «Ну чего еще ожидать от человека, прошедшего через такое?» Они никогда в моем присутствии не упоминали о лоботомии; и если бы я не увидела этого слова в документах много лет спустя, то могла и вовсе ничего об этом не узнать.

Как ни грустно, но в то время, когда она жила с нами, я никогда полностью не понимала причин ни бабушкиной амнезии, ни ее внезапной боязливости, ни приступов ребячества. Я искренне полагала, что, если бы бабушка действительно захотела, она, конечно же, смогла бы вспомнить свое детство. И меня до слез огорчало то, что она, как мне казалось, просто не хотела ничего рассказывать.

Откуда все это взялось – необычайно широкий рот и переменчивые, как Северное море, глаза, которые я, безусловно, унаследовала от нее? Мне отчаянно хотелось найти какие-то корни, услышать историю о том, кто я, к какому народу принадлежу – ведь были же где-то еще такие же высокие, мечтательные женщины с волосами цвета зрелой пшеницы… но вместо этого я частенько ощущала, что мы с бабушкой – парочка инопланетянок, пытающихся ужиться с узколобыми землянами.

– Думаю, – сказала бабуля, снова сосредоточенно рассматривая карту-пазл, – я когда-то бывала здесь. – Она провела пальцем по Криту, потом по материковой Греции, как будто следуя за каким-то невидимым потоком. – А может быть, здесь… – Ее палец переместился к северной части Турции и двинулся дальше, на север, к Болгарии и Румынии. – Я носила меховую одежду. Однажды нам пришлось разделить одно яйцо на одиннадцать ребятишек. И еще я помню…

– Какое яйцо? – уточнила Ребекка.

Ее вопрос вывел бабулю из транса, и она разочарованно посмотрела на нас обеих: