– А что? Я смолоду до пляски да до девок охоч был. – Благочинный сощурился, подмигнул Шешелову, продолжал: – А как город оборонить, это вам надо думать. Вы в действительных сражениях на той войне были, вам уж и карты в руки.

– Да, две сразу беды, – вздохнул Герасимов.

– Противу первой кое-что сделано. Инвалидные в Коле оставлены, посты по заливу уже на ночь сегодня будут. В ратуше деньги на постройку моста через Колу есть, их на ремонт крепости надо употребить. Ворота поставить заново, сооружения для артиллерии поустроить. На случай, придут иноземцы – и укрыться можно, и стрелять безопасностей будет...

– Артиллерия, вы сказали? – спросил Герасимов. – Откуда она?

– Просить в Архангельске будем. Я обещал вам тогда писать. Считаю, уже приспело. – И опять указал на лежащее на столе письмо. – Если нам губернатор ничего не приказывает по случаю военных действий, мы ему сами про то напомним. – И замолчал. Он побаивался писать такое письмо. Губернатор не любит умников, а тех, кто навязывает ему что-то, особенно.

– А где артиллерию ставить думаете?

– Еще не знаю. Тут лучше бы вам, Игнат Васильевич, поразмыслить. Вы моряк.

– Хоть те, хоть другие, наверно, на гребных судах явятся. Как и ранее приходили. Большому судну надо фарватер знать. А на гребные людей посадят – и подвижность без всякой зависимости от ветра.

– Вот из этого и сообразить, сколько пушек потребуется.

— На мысу Туломы и Колы, близ соляного магазина, – Герасимов загибал пальцы, – два орудия, не менее. На оконечности Монастырского острова – там проход по губе тесен – не мене двух орудий. Два на Дровяном мысу. И два на Елове. Не мене восьми. Тогда город под защитой будет. Вон на каком расстоянии вред нанести можно.

Шешелов эти места и сам знал. Не только из пушек, из ружей на неприятеля можно смертельно действовать. Укрепления для прислуги лишь построить. Да к ним бы егерей-стрелков роту да лопарей бы с хорошими ружьями.

Словно вторя мыслям его, благочинный сказал:

— Вам начальственное предписание из губернии получить бы. Тогда и лопарей по уезду можно собрать для защиты города.

— Не даст губернатор мне предписания.

– Почему? У города такое положение.

– Ему ведомо, почему я из армии ушел. Он не может терпеть меня.

– А ушли почему?

Стыдно и горько было сознаться про петрашевцев. А соврать старикам не мог. Отвел глаза в сторону, попросил:

– Как-нибудь не сейчас. Есть грех на душе. Но я всю жизнь ищу случая искупить его. – И подумал: «Случай, кажется, предстоит. Считаю себя в государстве деятелем. Есть время еще исправить».

– Тогда вот что, – строго сказал благочинный, – в Архангельск, считаю, писать таким тоном следует: попочтительнее, голову клонить ниже. Просьбы так должны быть изложены, чтобы не голову, только спину согнутую видно было. Это любят в губернии. – И понял, наверно, что у Шешелова на душе, добавил мягче: – Ничего не поделаешь. От того, как сумеете губернатору вы потрафить, зависит, может, жизнь города. Считайте, что все коляне об этом просят. Письмо не родному отцу пойдет – губернатору. А он англичанин. Не стоит этого забывать...

– Надобно написать, – вступил Герасимов, – что городу угрожает опасность и со стороны соседних иностранцев, и от врагов, с которыми Россия сейчас в войне.

– Наверно, – возразил благочинный, – если в мирное время легко отдали землю Борисоглебскую, то сейчас, когда у царя хлопот и забот полон рот, ему не до кольской окраины. Нам о себе получше подумать надо.

– Как же тогда? – не понял Шешелов.

– Хитрее. Простота, она – помните? – воровства хуже. А я вот так мыслю. Написать, что действительно угрожает опасность. Но оттенок такой: если Колу возьмут враги, а взять ее легко можно, то сразу же это распространится эхом победы по всей Европе. Тогда мы письмом своим покажем значение Колы в войне, которую ведет Русское государство. А против царя губернатор идти не сможет.

Шешелов понял, кивнул.

– А с соседями? Это ведь только слухи.

– Так и писать. Слухи, дескать, такие есть. Замалчивать это грех. Быстрее воинскую силу послать могут.

– Тут хорошо бы успеть до ухода людей на Мурман, – добавил Герасимов.

Дверь открылась. Дарья принесла свечи.

– Ждет учитель-то, батюшко Иван Алексеич.

– Ого! – сказал благочинный и встал. – Не заметили, как стемнело. Пойдем мы. Не стоит исправнику пищу давать для жалоб. У него и так забот теперь прибавится:, только знай гляди, слушай да доноси.

Шешелов не удерживал их. Пошутил горько:

– Вот я скоро сам начну на него доносы строчить. Враз испугается.

– Ну-ну, – поощрительно засмеялся Герасимов.

– Все будто обговорили мы? – спросил благочинный.

– Все.

— Ну, храни вас господь!

Было еще светло. На площади собирались поморы. Шумели, топтали снег. Похоже как инвалидные. Наверное, городничий там. Сулль постоял, посмотрел. Во рту неприятно было от затхлого воздуха арестантской. Достал табак, трубку, закурил, затянулся. Что ж, камень пущен с горы, и обратного пути нет. Коляне с ружьями собираются. А кто за это рассудит его с одноземцами? Он уехал сюда не таясь, чтобы они знали: мир с соседями – это серьезно, грабежа будут ждать. Если не совесть, пусть страх удержит: коляне многих положат мертвыми. Но как, кому доказать, что не Сулль при этом теряет доброе имя? Он сюда не ради колян приехал. И своим он не проповедник, не святой угодник. Он промышленник. Его призвание – делать товар, деньги. Но деньги должны быть честными. И, как мог, он старался внушить: грабить пойдут не Тор, не Сулль. Грабить пойдут норвеги! А это не только у русских из памяти не стереть. В морях разойдется дурная слава.