– Дядя Максим, ты меня к Афанасию или лучше к Смолькову веди.

– Не могу.

– Чего?

– Они сами при караулах. Говорить воспрещено вам.

С высокого крыльца какой-то колянин позвал громко, распорядительно:

– Веди сразу сюда, Максим! Ждет суд! – И еще помахал рукой. – И этих сюда ведите.

Афанасий вразвалочку подходил к крыльцу, улыбаясь.

– Здорово, Андрей-браток! – Голос громкий. – Ишь, сколько внимания нам перед девками.

– Молчи, Афанасий! – одернул сзади его караульный колянин.

– А ты не дергай меня, не дергай!

Андрей оглянулся: за Афанасием шел Смольков. Голова опущена, губы сжаты, смотрит из-под бровей.

– Запрет вам на разговоры, – говорили Афанасию сопровождающие. – Мы от обчества тут приставлены.

– От обчества! – передразнил Афанасий. – А я по своей воле. – И у крыльца опнулся, сунул руки в карманы, опять похохатывал: – А ну расступись, девки-бабы! Дайте добрым людям дорогу!

А девки и бабы игривые на крыльце.

– Арестантики-то какие ладные!

– Ох, бабоньки, сама бы таких украла!

– На ночку бы!

– Ага!

Андрей на крыльцо всходил – глаза боялся поднять. А колян вдруг кто-то толкнул всех с лестницы, и на них с Афанасием повалились со смехом, хохотом.

– Балуйте, вертихвостки! – осердился дядя Максим.

– Вот я вас, окаянных! – зашумел на крыльце колянин-распорядитель.

Изба забита народом плотно: сидят на лавках, стоят в проходе, грудятся у печи. Жарко. Огонь в лампаде перед иконами приседает от духоты. Под божницами в красном углу – суд. Скатерть белая на столе, крест, икона, свеча. Пятеро судей. Чинно сидят за столом старики, строго, Андрей сразу узнал Герасимова. Он тогда на причале встретил Кузьму Платоныча. И Андрею он выговаривал за ружье... Ничего, он не злой. Кузьму Платоныча бы сюда. Все увидели бы тогда, что Андрей невиновен.

Их поставили у стола, конвой сзади. У Афанасия лицо без улыбки. Андрей следом за ним помолился на образа, поклонился суду в пояс. Герасимов старшим, похоже, тут.

Поднялся, шелковый поясок оправил.

– Суд общества подозревает вас в краже. Мы нынче проведаем, кто повинен. Для того колдуна пригласили, Афимия. Он не такие хитрости открывал.

На лавке поодаль от суда лопарь. Старый уже. Капелюх скинул, гордо сидит. Взгляд неподвижный, а лицо строгое. Малица праздничная на нем, расшита цветным сукном.

– Пока время есть еще, может вы сами... того? А? – говорил Герасимов. – Не возьмете на душу грех, признаетесь? И мы не накажем строго, и бог простит покаянного... Как, ребята? Признавайтесь, да миром покончим. Мало ли в жизни бывает. Соблазнит дьявол, толкнет под руку. – Герасимов добрым голосом говорил. А Андрею это не нравилось. «Зачем уговаривать, – думалось, – вы судите. По всей строгости чтобы».

– Где там сознаться? – сказывал за всех Афанасий. – Сейчас никто на себя не окажет. Судите уж. Пусть мир смотрит.

Герасимов пожевал в раздумье губами, посмотрел на своих стариков, кивнул поморам.

– Ладно, тогда начнем. Пусть останется арестованный. А вас покуда во двор сведут. – И Герасимов повернулся почтительно к колдуну. – Покажи, Афимий, свое мастерство и силу.

Андрей не мог понять, как его судить будут. Какую силу лопарь показать может? И смотрел, как поднялся неторопливо тот, с достоинством, пузырек достал из-за пазухи, мешочек. Помолился у стола перед ликами, свечу зажег от лампады. Из мешочка травку сушеную вынул и сунул ее под скатерть. В избе тишина. В чашку вода полилась громко из пузырька. Афимий поставил чашку на стол, шептал над нею, молясь на иконы, водил руками. Потом тихо стал говорить суду. Слов было не разобрать. Герасимов с судьями лишь кивали. А колдун помолился еще, в пальцах что-то погладил, пошептал снова и осторожно опустил в чашку. Поклонился суду и отошел на место.

– Пока не поздно, – снова заговорил Герасимов, – ты можешь покаяться принародно. Грех лгать перед ликом божьим и обществом. За ложную клятву господь покарает тебя на том и на этом свете.

Андрей смотрел в выцветшие его глаза. Не злые, вопрошают искренне и участливо.

– Я неповинен. Хоть сейчас готов дать клятву.

– Клянись, – согласился Герасимов.

— Научите, я все исполню.

Весь суд от стола отодвинулся. Герасимов показал рукой, снизу вверх посмотрел на Андрея.

– В этой чаше святая вода. По ней игла плавает. Видишь? Возьмешь чашу рукою и клятву своими словами дашь. Если ты не лукав, правдив, вода не взбунтуется, и игла не потонет. В клятве имя божье помянешь. – Герасимов помолчал и будто Андрея предостерег. – Под скатертью на столе разрыв-трава... Понял ли?

— Понял. – Разрыв-траву Андрей никогда не видел, но дома еще слыхал: владельцам ее открываются клады, замки распадаются и всякие тайны легко даются.

— Последний раз спрашиваю: крал ли ты жемчуг?