– Нет, видит бог, не крал я.

– Клянись. Мы снимем с тебя подозрение.

Суд начался. Андрей сделал шаг к столу, крест, икону поцеловал, не сводил глаз с чаши: игла на воде плавала. Взял осторожно чашу, вытянул в руке. Сами пришли слова.

– Рукою-твердынею я держу чашу с иглой на святой воде. Покарай меня, мать-царица небесная, и игла пусть потонет, если повинен я в краже или знаю что об ней. Аминь! – Он поставил чашу на стол, перекрестился, спросил Герасимова: – Верно ли я все исполнил?

За спиною прошел вздох облегчения, старики привстали, заглядывая в чашу, кивали.

– Верно, – сказал Герасимов.

Андрей вытер рукавом пот. Вдруг игла потонула бы? Ведь могла!

– Что теперь мне велите?

– Подожди во дворе, – мягко сказал Герасимов. – Пусть Максим тебя отведет.

В сенцах встретился Афанасий, мигнул ему, улыбнулся. Он пересмеивался со всеми, весело на суд шел. Что ему, он среди своих. На крыльце, промеж девок, баб, Андрей увидел Никиту. Обрадованно мелькнуло: «А Нюша? Издали глянуть бы». Но сжалось в испуге сердце: вдруг Никита что-то о них проведал и сейчас на суде скажет? А Никита кивал ему ободряюще, улыбался. И сразу стало легче, тоже кивнул Никите.

На крыльце судачили, гомонили. Снова будто сквозь строй прошел. А мысли лишь об игле. Вся железная, на воде, почему плавает?

На дворе дядя Максим поставил меж ног ружье, набивал трубку.

– Хорошо ты клятву давал, Андрей, – и причмокнул сокрушенно губами. – Однако почтенья к суду оказал мало. Норов из тебя прет.

– Дядя Максим, почему игла плавала на воде?

– Тайные силы Афимий знает. Это уж непременно. Иначе с чего бы она заплавала?

В стороне меж двух поморов стоял Смольков. Втянул голову в плечи, лицо горестное. Он хотел сделать знак Андрею, но караульный заметил, погрозил кулаком и спиною загородил его от Андрея.

– На погодку и верно тебе повезло, – говорил дядя Максим. – Славный денек удался. – Он покуривал, улыбаясь поглядывал на Андрея. – Хоть бы ослобонили тебя. Надоумил бы стариков господь. Ты бы мне с крыши снег скидал.

Хорошо бы без шапки, в такой же солнечный день стоять на крыше. Тяжелый и взмокший снег с шуршанием скатывается с лопаты. В ограде покуривает дядя Максим.

И Андрей зажмурился, поднял лицо к солнцу.

– Может, скинем еще, дядя Максим.

– Дай-то бог.

Под смех и шутки Афанасий спускался с крыльца.

– Не боись, бабоньки! Железное если что надо – приходите, откуем в кузне!

– Не дури, Афанасий, иди, – просили его караульные.

– Да иду же, иду. – Похохатывая, он шел вразвалочку. Мигнул Никите, тряхнул головой. – Нич-чего, братаня! Поживем еще! Хо-хо-хо!

Смольков уходил на крыльцо. Взгляд на Афанасия кинул с завистью, склонил голову и прошел. А Афанасий хотел подойти к Андрею.

– Завтра в кузне стучать будем.

– Не велено, Афанасий, уймись!

– Ну чего ты, чего ты руками лапаешь?

– Брось дурить, Афанасий. Тверезый же!

– Грехи отпущены! Чист я! Так чего еще? – Афанасий дурашливо раздвигал поморов, хотел подойти к Андрею. – Заказ большой у нас. Работа для крепостных ворот. Честь! Тебя ждем. Завтра же мы с тобою... – И дернул рукой – Да отстань, а то пхну разок! – В голосе ужо было раздражение.

Никита сурово окликнул его:

– Афанасий!

– А чего они?!

– Отвернись, Андрей, от греха, – сказал дядя Максим. – Ишь, характер у него, – и повернул за плечо Андрея, стал сам сзади.

Кому не хватило места в избе, стояли под окнами, на крыльце, спрашивали у тех, кто пялился в окна с завалины или был ближе к сенцам. Доносились слова:

— Двумя руками чашу взял...

– Отчего двумя? Эй, отчего двумя?

– Почем я знаю! Не слышно.

– Эй, на крыльце, отчего он двумя руками?

– Падучая у него.

– Чего?

– Падучая, говорит. С малых лет. Не эдакое, сказывает, случается.

– Червь внутри у него. Оттого, говорит, худосочен.

— Падучая! Эка невидаль! Ты клятву суду подай! – Не суду – богу! Старики тут свидетели.

– Истинные слова, богу.

– Божий суд не обманешь.

Конвойный Максим подтолкнул Андрея:

– Слышь, Андрейка, как говорят?

– Ага.

– Господи, хоть бы на чистую воду вывели.

Л с крыльца доносилось:

– Приняли! Приняли старики клятву.

– Почему приняли? Двумя же руками взял.

— А вот приняли, да и все тут.

– Приняли клятву.

У Смолькова было уже другое лицо, ожившее. Он шел и кланялся всем улыбчиво, а лицо теперь подымал выше.