Но нет рек без омута. Неожиданность с Нюшкой радостная отдалась вдруг и злостью, и болью в сердце. К кому-то неведомому, к Нюшке самой зародилась глухая ревность. Андрей даже замер оторопело. Но трепетность рук, губ Нюшкиных, покорная близость тела сняли путы.

И снова вернулось чувство. Он снова плыл в июльской теплой воде, брызгах солнца, и смеялся, и радовался от собственной силы, удачи и пришедшего к нему счастья. Исчезло время: только пронзительно чувствовалось блаженство. И он жадно целовал Нюшкино лицо, губы.

...А тогда он судорожно догреб к мутному наверху свету. Воздух глотнул взапой, с брызгами. Солнце за легкими облаками, свет его на реке. Андрей высоко держал над водой голову. Счастьем было дышать. А река будто меньше стала. Оглянулся, дивясь: далеко же его снесло... Деревенские скопом бежали по берегу, кричали что-то ему, махали. И Андрей, ощутив вдруг тоску по ним, закричал всем счастливым своим нутром, заорал дико, обрадованный, что жив, что бегут к нему. Загребая саженками, он плыл к людям на берегу и орал – взахлеб, с хрипом – несуразное что-то и хохотал от победы своей, удачи, июльского солнца и собственных сил.

В жизни его ни до, ни после так радость душу не заполняла.

Теперь забытое это чувство остро возникло снова. Счастливо и тихо смеялась Нюшка. Дурманящий хмель шел от нежного ее тела, горячей кожи. А может быть, это сено, вдруг задурив от солнца в окне, запахло сочно зеленой травой, цветеньем, дождями теплыми? И оно породило в душе и теле щемящую эту сладость?

Он не помнил, когда Нюшку оставил и отодвинулся. Но восхищенно не сводил глаз. Протянул к Нюшке руку, убрал от лица ее прядь волос.

Нюшка лежала, закинув руки за голову, глаза закрыты. Щекою прижалась к его руке. Голос тихий.

– Хорошо, что здесь греха нет. Все это было у нас давным-давно. И хорошо, что мы снова встретились...

– Что было? – не понял Андрей.

– Ты и я. И эта вот радость.

– У кого было.

– У нас с тобой.

– У нас?

— Ну да. Тысячу лет назад. Не помнишь? Мы с тобою встречались. Ты и я. – Нюшка не открывала глаз, говорила будто во сне. Ее щека была на его ладони.

 – И куда потом делись? – Он не знал, как лучше спросить ее.

– Потом? Ушли из этого мира. Состарились и ушли.

– А как же сюда попали?

– Проросли...

– Чем проросли?

– Не знаю. Может, травою, деревом. Но росли. Потом были птицами, рыбой, может, или зверями. Прошли дорогу в тысячу лет и стали опять людьми, – она открыла глаза. – Если ты будешь меня любить, мы опять встретимся. Может, через сто тысяч лет.

Обещать ей любить он сейчас не хотел.

– После смерти?

– Ну да. Потом все повторится.

– А загробная жизнь? Ад, рай?

– Это она и есть. Она была уже с нами. Только мы ее плохо помним. Люди все плохо помнят. Разве что иногда ненужное... Тебе не казалось уже знакомым то, что ты видел или делал впервые? Оно будто было уже когда-то, но будто как не с тобой.

– Верно, – удивленно сказал Андрей. – Казалось...

– Это и есть память из другой жизни. Я тогда еще поняла: мы прежде с тобой встречались. – Она нежно потерлась щекой о его ладонь, но Андрей высвободил и отнял руку.

– Может быть, не со мной?

– А с кем же? – Нюшка улыбнулась ему доверчиво. – Ты тогда был единственный. Как и теперь...

В ее улыбке увиделся скрытый смешок. Ревность всплеснулась опять обидой, болью. Он отстранился от Нюшки.

– Кто же тогда тебя обабил?

В глазах ее не было тени вины, смущенья. Может, только капля участия. И с ответом она замешкалась. Вытянула, приподняла ногу, порассматривала на ней короткий пим. Красивые, голые ее ноги манили своим бесстыдством.

– Ты обиделся, что я не девка? – И насмешливо повела бровью. – Экие вы на один лад. Только девок вам подавай. А баб кто же будет любить?

Она лежала в ленивой и сытой позе. Растрепанная одежда, руки за головой. Сарафан она не думала оправлять. Желание опять накатывало волной, и закипала злость к ее манере насмешничать.

Спросил настойчивее и глуше:

– Ты не сказала, кто...

– Не злись, – глаза ее просительно посмотрели. – Я ведь невеста. А девкою нынче и не решилась бы. И радость не узнала бы от тебя.