– Коляне думают, что зимовка ему нужна. Он непременно захочет взять город.

По весне разговоры с Герасимовым и благочинным долгие велись. Верно они предсказали судьбу подключных морей, Колы.

— Мои мысли еще печальнее.

– Отчего же так?

– Наши земли студеные, на отшибе России. И правительство драться, похоже, за них не станет. Так что, думаю, не зимовки судьба на весах, а Колы.

– Мы, выходит, обречены? Или вы на что-то надеетесь?

— Надежды слабые. Может, из пушек в жителей бить не станут, если им нужен город. Больше всего страшусь пушек.

– Иван Алексеевич, – у Пушкарева голос несвойственный для него, просительный, – скажите Бруннеру: пусть даст мне один отряд.

– Вам? Для чего это?

– Пусть наперед знают: без боя не обойдется. Рукопашной поучу их.

– При вашем здоровье?

– Как отца родного прошу, Иван Алексеевич.

– Когда же вы учить станете?

– Сейчас.

Мысль похожую Бруннер тоже высказывал: нельзя в бездействии. Сейчас. Пусть наперед знают. Оба правы они, не Шешелов.

– Что ж, извольте. Не здесь только, ступайте в крепость. – И смотрел, как пошел Пушкарев мимо Пайкина и зажиточных на нижний посад искать Бруннера. «За ранение чувствует себя виноватым. Что ж, похвально. Только хворый он еще, рана бы не открылась».

И почувствовал себя виноватым: в бездействии провел день. А англичане не будут стрелять из пушек. Им стан для кораблей нужен. Они десантом будут брать Колу. Десант же не чай придет пить. И Пушкарев, не ведая того, прав: надо учить отряды. Бруннер пусть тоже этим займется. И душой надо всех воедино слить: к благочинному, на молитву. Он им доброе слово скажет. Герасимов безоружных пусть соберет, на случай пожара составит из них команду. Дворы пускай обойдут, проверят еще раз багры, топоры, воду. Исправника к ним приставить, он в усердии землю копытом взроет. И, довольный, хотел уже было встать, идти, но увидел: к нему направился Пайкин.

– Доброго вам здоровья, – приподнял картуз старенький, поклонился. – Здравствуйте.

В душе благодарностью отозвалась его приветливость. А ведь писаря он мог слышать.

– И вам здравствуйте.

– Измаялись вы в заботах, Иван Алексеич.

– Все измаялись.

– Страх измором враги нагоняют.

– Есть, – с улыбкой признался Шешелов.

– А как не страшиться? Начнут из пушек палить и, что строили, наживали своим трудом, враз загубят.

Пайкин, сказывали, нажил состояние на контрабанде норвежским ромом. Потом уже торговлю завел, покрут.

– Участь, видно, наша такая.

– Так, так. За грехи. А более виноваты сами.

– В чем же наша вина?

– Зачем пушки пустые на мысу? Зачем ружьями на глазах баловать? Смех ведь. Не боимся разве мы все? Боимся. Ружьем смирного обозлить можно. И собака скалит зубы на палку. А приветом да ласкою многое суметь можно.

Неясно говорил Пайкин, намеками. С замыслом подошел, не просто. И ждут его с нетерпением те, в сторонке. Шешелов помнил многих. Весной приходили с готовым письмом в губернию, о бедности говорили.

– Что тут сделаешь? – ответил мягко, уклончиво.

– Откупиться попробовать, – осторожно проговорил Пайкин.

Откупиться! Шешелов дал бы рубашку свою последнюю, не уйдут. Им без стана нельзя. Белое море надо держать подключным.

– Слишком много они потребуют – откупиться.

– Пушками загубить больше могут. Так уж лучше пожертвовать.

Вспомнилось, на собрании весной Пайкин не дал копейки.

– Им понравится, они снова придут и снова.

– А надо на хитрость с ними, – засмеялся коротко, замялся Пайкин. – Ум силу ломит. Если думаем сохраниться, надо голову клонить ниже.

– Как же это?

Пайкин подался к Шешелову, оглядываясь, понизил голос.

– Закопать у кого что доброе, унести в лес. Кораблю не перечить, пусть приходят и смотрят: мы трудом живем, бедно, рыбкой кормимся-промышляем. Взятки гладки. За день-два нам большого вреда не сделают. И уйдут ни с чем. Было ведь. Все дома целехонькими остались.

«Вон, выходит, о чем шептались. Слышали-таки писаря. И теперь проторенной дорожкой: было! Было, верно, вручали тут шпаги в девятом году, гнули в поклонах спины. Было. Англичане насилие по домам чинили, пили, жрали, сгребали в мешки, что нравилось. Им чиновники кланялись и молчали. Верно, так сохранили свои дома. Но позор остался на городе. Почему же этого он не помнит?»

И сказал, не скрывая горечи:

– Нам бы пушки теперь. Не такие, как на мысу. Да и числом поболе.

– Так, так, – согласно закивал Пайкин. – Да где взять? – И кивнул на корабль: – А там, вона, есть. Ими все загубить могут. Зима на подходе. Где жить? Малые дети в семьях. Не о спасеньи богатства уже речь – о крове. Из двух зол меньшее надо выбрать. Выжить и урон понести поменьше, – он еще подался к Шешелову поближе. – Переговорных выделить поумней да послать на корабль: по обычаю, с хлебом-солью. Пусть поклонятся. Вот, примите, мол, не губите. И все с ласкою да приветом. Отцы наши знали в смиреньи толк. Не глупее нас были...