Афанасий и Сулль перестали смеяться, смотрели вслед. Сулль очень уж пристально, будто видел такое, что другим не понять. Афанасий сдвинул шапку на брови, глянул из-под нее на Андрея, на Сулля, усмехнулся, сказал задумчиво:

– Однако...

Случай этот потом сгладился, и Андрей думал, что он забылся: Сулль спешил и так умел запрягать в работу – до самой ночи хватало.

На дворе печь сложили, котел в нее большой вмазали – сало топить. Бочки все перебрали, почистили, рассохшиеся позамочили. Плавник распилили, покололи и сложили в поленницу аккуратно. Все ладно шло. И Смольков после того случая переменился: не суетился, не плакался, работал, как все. Но молчалив стал.

Делали клети новые в амбарушке. Сулль с Афанасием в шняке что-то пошли пристроить, а Андрей со Смольковым – впервые, как из Колы ушли – вдвоем остались.

Смольков сидел, скрестив ноги, поплевывал на оселок, точил топор. Андрей лесину тесал. Работа давно привычная, в удовольствие. Щепа из-под топора шла ровно, смолою пахла, и запах в полузабытое прошлое уносил, в родную деревню.

После пожара миром строились. Лес ядреный валили. Дерево падает – в ветвях посвист, ух, сила какая! «Бо-ой-ся!» – покрик идет. Дух смолистый стоит, сочный. Руки смолою пахнут. На закате дым от костров сладковатый. Мужики у огня табак курят, разговоры ведут степенно...

На лугах трава с медуницей – в пояс. Дурман от нее хмельной. Раным-рано, только темнота уйдет – по студеной росе с косой: вжиг-жиуг, вжиг-жиуг. Эй, поспешай! Убирай пятки! От земли дух парной: дыши – сыт будешь...

Все это часто снилось Андрею еще в солдатах. И как ушел в бега, сразу домой подался. Шел и знал: там поймают, скорей всего, – но пробирался упорно, обходя большие села. В середине дня, когда дома только стар да млад, заходил в деревни, какие поменьше, просил подаяния. Что будет потом, не хотел думать. Поглядеть бы на мать-старуху, пока не померла, родным бы воздухом подышать, а там что бог даст. Про болезнь тогда мамину только знал.

– Получается у тебя по-плотницки, – похвалил Смольков. Голос доброжелательный. – Кто учил?

Андрей работой полюбовался.

– Деревня после пожара строилась. Тогда и я ладом подучился. В крестьянстве без топора куда денешься?

Смольков поплевал на оселок:

– Уговор не забыл наш?

– Какой?

И Смольков тем же спокойным голосом:

– Про норвегов.

— Ну? – насторожился Андрей.

– Готов будь, – доверительно сообщил Смольков.

Андрей опустил топор.

– Отсюда?

– Не в Колу же возвертаться.

Смольков перестал точить, рассмеялся коротко, в сторону:

– Поглядим, как они, стоя на берегу, насмехаться-то смогут.

– На Суллевой шняке?!

– Не пешим же.

Смольков снова плюнул на оселок, наводил острие, приговаривал:

– Одежда у нас справная, харч захватим. Видел, как я с парусом управляюсь?

Еще когда шли из Колы, Сулль стал Смолькова натаскивать: как веслом с кормы править, как парус крепить и править им, если ветер и непопутный вовсе. Старался Смольков. Андрей видел: без ума рад. И, как пес умный, рассказать взглядом Андрею хотел что-то очень уж сокровенное. Но Андрей тогда взглядов этих не понимал.

– А они как же?

Смольков посуровел.

– Тебе какая забота? Кто-нибудь подберет их, не зима еще.

— Думаешь, шняку добром дадут?

Смольков носком топора постукал не спеша в бревно:

щепки мелкие колются, острый топор. Поднял глаза на Андрея, в них блеск холодный. Сказал раздельно:

– Спрашивать их не станем.

От мыслей и слов Смолькова Андрею не по себе стало. Смотрел, будто видел его впервые.

— Ну и силен же ты!

Смольков встал. Ухмылкой дрогнули губы:

– А ты как овечка. И со мною, и с ними. Работать стараешься. А зачем? Не себе ведь! – И потянулся деланно. – Вот скоро вольные будем, тогда и гни горб.

– Обожди про то, – перебил Андрей.

Смольков оглянулся на дверь, и пошел к нему медленно, крадучись. Голос на полушепоте, злой:

– А про что хочешь? Про другое? Кто тебя спас от каторги? А? Кто сюда привез? Позабыл? Ты просил не тревожить до времени. Не тревожил. А теперь сроки пришли. Все!

– А ежели я не схочу так-то!

Смольков сощурился, резко стукнул обухом по ладони;

– Понял? Один уйду.

У Андрея во рту сухо стало.

– Сгинь, – негромко сказал он, – а то гляди... – И дернул топор из смольковских рук. – Махнуть не успеешь им, руку сломаю.

Смольков топор, не противясь, отдал. Сам пошел, пятясь, к дверям, пообещал:

– Силой меряться я не буду. А что сказал, сделаю. Кто мешать мне удумает, сонного порешу.

И вдруг весь подался к Андрею, закричал диким шепотом, жилы вспухли на шее: