Шрифт:
Как часто я, оказывается, носила белое…
— Аве, Мария! — пела я тоненьким голоском со сцены, а на меня, так же как сейчас, смотрели десятки глаз…
Все повторяется… Просто теперь понятно, что все, что с нами происходит, не случайно…
— …Это такое странное чувство… Как будто родство со всем миром, и с космосом… со всей Вселенной…»
Брат Кирилл ласково погладил Катину руку:
— Тебе страшно, девочка? Ничего, ты привыкнешь…
— Мне не страшно, а странно, — поправила она. — Кажется, что кто-то смотрит на меня и знает наперед все, что я скажу или сделаю…
— Это Божья Матерь.
— Но я ведь не верила в Бога.
— Ты сама не сознавала, что верила, — поправил брат Кирилл.
Они вели душевную, неспешную беседу, удобно расположившись в мягких креслах у горящего камина.
А за окном моросил холодный нудный дождь — это вступала в свои права осень.
Остаток лета промелькнул незаметно. Да и вообще жизнь протекала как бы помимо Кати, словно она не принимала в ней участия…
Ее все больше затягивали философские беседы с братом Кириллом и совместные радения, когда молящиеся сливались в общем экстазе, а сама она впадала в некое подобие транса.
Это было незабываемое ощущение.
Нет, она не перестала любить Диму. Наоборот, любовь ее стала более светлой и зрелой, потому что вместе с ним Катя любила теперь весь мир. И этому счастливому чувству научил ее брат Кирилл.
Катино сердце переполняла благодарность. Кирилл так изменил ее жизнь!
Вот если бы они всегда только беседовали на возвышенные темы и не надо было периодически ложиться с ним в постель, терпеть его ласки…
Катя больше не боялась его, ей даже казалось порой, что она отдает ему кусочек той любви, что по праву принадлежала Диме.
Рядом с Кириллом она словно распрямилась и осмелела, стала раскованнее в поступках и смелее в суждениях. Впервые в жизни Катя была не в «серединочке», а в центре внимания.
Только немного смущали его слова…
— Ты моя богиня, — говорил ей Кирилл. — Ты центр мироздания. Ты камертон небесных сфер…
Удивительно, что он в ней нашел? Она ведь такая обычная, заурядная, никакими талантами не блещет…
— У тебя высший талант, — поправлял ее Кирилл. — Ты чувствуешь вибрацию иного мира, у тебя богатая интуиция.
— Скажи, а ты сам видел Деву?
Брат Кирилл напустил на себя таинственный вид и важно изрек:
— Она является мне и напутствует в моих начинаниях, дает разъяснения и открывает будущее. И кстати, я сумел истолковать небесные знаки, которые Дева Мария начертала в небе над Соловецким монастырем. Только это большая тайна, Катенька…
— Я никому не скажу, — благоговейно шепнула она. — Я буду нема как рыба…
Брат Кирилл оглянулся по сторонам и понизил голос:
— 19 июля 1999 года наступит конец света…
Катя ахнула.
— Не бойся, — успокоил он. — Избранные спасутся, Дева обещала мне…
— А кто станет избранным?
— Наше Братство… Но при условии, что все будут исполнять мою волю, как Ее.
— Выходит, ты решаешь, кто спасется? — уточнила Катя.
Кирилл усмехнулся:
— Выходит, я… Но только потому, что Пречистая избрала меня для этой миссии, — торопливо добавил он, заметив, что тень недоумения легла на Катино лицо.
Робкая, совсем юная девчонка лет пятнадцати неслышно вошла в каминный зал и опустилась на колени.
— Я помыла веранду, брат Кирилл, — едва слышно сказала она. — Надо ли мыть коридор и порожек?
— Конечно, Аглая, — недовольно сказал он. — Когда я велю убирать, это значит, что следует вымыть весь дом, а не бегать с вопросами после каждой комнаты. Иди!
Девчонка вскочила, поклонилась и попятилась назад. Катя заметила, что длинная белая юбка ее была высоко подоткнута, так что открывала стройные голые ножки.
— Нет, постой! — велел Кирилл. — Чтобы ты лучше это усвоила, принеси плетку и ложись на диван.
— Лицом вниз? — побледнела девчонка.
— Естественно, — процедил Кирилл.
Катя смотрела, как Аглая принесла из соседней комнаты кожаную плеть с лаковой рукояткой и протянула ее Кириллу. А потом подошла к дивану, задрала юбку, спустила трусики и легла ничком, обнажив худенькие ягодицы.
Брат Кирилл вздохнул, перекрестился и трижды со всей силы ударил ее плетью, смачно, с оттяжкой, так что на девичьей попке моментально вздулись три огненно-красных рубца.
Девчонка вытерпела порку молча, закусив губу, а потом встала, натянула трусики, поморщившись, когда они коснулись ранок, оправила юбку и смиренно сказала: