Тем не менее рыжая наркодилерша в уныние не впадала. Кажется, она умела повсюду чувствовать себя комфортно.

Даже здесь, в камере, Ираида была обеспечена и самой лучшей французской косметикой, и дорогими продуктами «Нью Эйдж» — экологически чистыми, а не из какого-нибудь заурядного супермаркета.

Она щедро делилась ими с подругами по несчастью, но лучшее приберегала для Кати, к которой была неравнодушна. Ведь Катюше никто передач не приносил…

В этой душной, вопреки санитарным нормам переполненной людьми камере, на жестких нарах, Ираида умудрялась мурлыкать так сладко, точно нежилась в кресле-качалке перед уютно пылающим камином, а в комнате с зеркальным паркетом пахло восковыми свечами… а не тем, чем воняет в сырых помещениях старой Бутырской тюрьмы.

Сегодня, правда, провели так называемую общую дезинфекцию, и пахло еще терпимо: хлоркой, а значит — чистотой. Но это был только запах чистоты, только призрак ее, а не она сама.

«…Ишь ты, о чем я размечталась!

О ванне с душистой пеной, о запахе лаванды и хвои, о радужной струйке густого шампуня!

А когда это у меня было-то? Последний раз, кажется, в Богородичном Центре. Но и там чистота оказалась лишь призраком, сам воздух был пропитан грязью, ложью…

Нет, вру: я принимала ванну в доме Федора. Правда, без всякой пены: у него все так аскетично!

Добрый, добрый Федя… Федор Сергеевич. Теперь бы он и знаться со мной не захотел. И правильно, кто я такая? Наркоманка, арестантка…

Ох, как зудит все тело! Окунуться бы сейчас в Волгу. С головой. Однажды меня так окунал мой любимый, мой енот-полоскун. По-лас-кун. Только сейчас мне не до ласк.

Вымыться по-настоящему… какое скромное желание… и какое жгучее…

Но не я ли сама отказалась от всего хорошего и чистого — в прямом и переносном смысле?

Да разве в Славкиной коммуне было чище, чем тут? Ерунда, гораздо грязнее.

И разве не по своей собственной воле я пала так низко? Никто меня не принуждал.

Боже мой, здесь хоть дают мыло, а там я, кажется, и не вспоминала о нем неделями…

Это из-за меня, из-за моего слабоволия Дима тоже вынужден был жить такой низменной, животной жизнью. Я, я довела его до этого.

Женщина должна быть хранительницей домашнего очага, добрым ангелом, вдохновительницей, а я…

Все. Финиш. Клянусь, я выкарабкаюсь из зловония.

Финиш — и старт. Слышишь, любимый? Я беру новый старт».

Абстинентный синдром прекратился внезапно. Будто сдался хищный зверь, перестал терзать свою жертву и, поджав хвост, заскулил и убрался восвояси.

Мучительные ломки оставили Екатерину в покое, тело и голова приходили в норму, и ей больше не хотелось кольнуться и «уплыть».

Медики сказали бы, что с ее хрупким и податливым организмом произошло чудо: куда более сильные люди пытаются «завязать» годами, иные всю жизнь не могут справиться с губительным пороком, вплоть до трагического финала. Криницына же за три месяца, проведенные в тюрьме, начисто избавилась от наркотической зависимости.

Знак Рыб — это две рыбы. Та, что стремилась на дно, не выдержала давления многотонной толщи воды в темных глубинах и погибла. Осталась та, что плыла вверх. И перед ней уже забрезжил солнечный свет, свет разума: Катя, похоже, обрела способность трезво и связно мыслить.

Связно — да, но трезво ли? Она по-прежнему не винила Дмитрия ни в чем. Наоборот, сурово казнила себя.

Она раскаивалась — но только в том, что поломала его судьбу, не смогла стать для гения настоящей музой. «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», а вот она — не сдюжила.

Как ни странно, арест и заключение под стражу послужили некоей передышкой для нее. Прежде наслушалась о тюрьмах столько ужасов, а вышло, что именно здесь она постепенно пришла в себя — после слишком вольной воли.

Там не существовало никаких запретов, а потому и тормоза не работали. Здесь отсутствовала всякая свобода действий, зато и не обступали хороводом соблазны.

Быть может оттого, что Екатерина склонна была всегда кому-то подчиняться, она легко приняла и нынешний режим постоянного подчинения. Гордым женщинам, привыкшим повелевать и властвовать, тут было гораздо труднее.

Сокамерницы Катю не обижали. Напротив, точно по какому-то бессловесному сговору, взяли ее под общее покровительство и опекали как могли. К примеру, в первые же дни одна из них отдала вечно мерзнущей девушке свои теплые брюки, другая — длинный и широкий свитер. Они как будто подобрали подкидыша или бездомного щенка пригрели. Выходило, что и люди здесь гуманнее, чем там, на свободе?

Быть может, в несчастье мы становимся чувствительнее к добру и злу, а в Катюше злобы не было ни капли, и другие заключенные это ощущали?