Шрифт:
Его лицо озарилось настоящей улыбкой.
— Отлично. Отлично. — Он посмотрел на меня, потом на Карен, и едва ли не со смехом сказал: — Я надеюсь, что вы будете вдвоём очень счастливы.
— Ни к чему над нами глумиться, — резко сказала Карен.
— О, вовсе нет, вовсе нет, — сказал другой я с преувеличенной любезностью, — я говорю совершенно искренне. — Но потом посерьёзнел. — Так или иначе, я следил за вашими юридическими перипетиями, Карен. Вполне возможно, что вы оба потеряете права личности.
— Мы ничего не потеряем, — так же резко отозвалась Карен. — Мой Джейк — не какой-нибудь местоблюститель, приглядывающий за вашей жизнью, пока вы не будете готовы забрать её назад. Он продолжил её, живя собственной жизнью — со мной. И мы не собираемся идти на попятный.
Моё биологическое эго было, казалось, несколько обескуражено напором Карен.
— Я… э-э…
— Так что, как вы видите, — продолжила Карен, — речь идёт не о вас и ваших желаниях. У моего Джейка теперь собственная жизнь. Новые друзья. Новые отношения.
— Но это я — настоящий!
— Чушь собачья, — ответила Карен. — Чем вы можете это доказать?
— Только я… только у меня есть…
— Что? Душа? Вы думаете, тут всё дело в душе? Нет никакой души. Поживите с моё и узнаете. Увидите, как люди увядают, день за днём, год за годом, пока от них не остаётся ничего. Душа! Картезианская чепуха. Нет в вас никакой магической неощутимой части. Всё, что вы есть — это физический процесс, процесс, который может быть, и был безупречно воспроизведён. У вас нет ничего — ничего — чего бы не было у этого Джейка. Душа? Хватит молоть чушь!
— Ты знаешь, что она права, — мягко сказал я. — Раньше ты никогда не верил в душу. Когда мама говорила о том, что папина душа всё ещё там, в том разрушенном мозгу, тебе было жаль её не из-за того, что случилось с папой, а из-за того, что она заблуждалась. Ты именно так об этом и думал, этим самым словом; ты это знаешь, и я это знаю. Заблуждалась.
— Да, но…
— Но что? — спросил я. — Ты хотел сказать, что теперь всё по-другому? Что ты достиг какого-то просветления?
— Ты…
— Если кто и должен был начать смотреть на вещи по-другому, — сказал я, — так это я. Собственно, я и начал — я теперь вижу все цвета. И я знаю, что ничего во мне не пропало. Мой разум — идеальная, идеальная копия твоего.
— Ты бы не смог узнать, если бы чего-то не хватало, — сказал он.
— Конечно смог бы, — вмешалась Карен. — Когда стареешь, то болезненно осознаёшь все те вещи, что ускользают от тебя. Чувства притупляются, становится труднее что-то вспомнить. Вы знаете совершенно точно, что у вас было до того, как вы это потеряли.
— Она права, — сказал я. — Я совершенно цельный. И так же, как и ты, хочу жить своей жизнью.
39
Два меня.
Это всё чертовски запутано, но я обнаружил, что думаю о нём как о Джейкобе, а о себе как о Джейке. Один из тех ментальных фокусов, в которых мы начинаем нуждаться всё больше, когда становимся старше.
Он был Джейкоб, где конечное «ОБ» означало «оригинальный биологический». Я же был просто Джейк.
Я обнаружил, что я, Джейк, не могу отвести глаз от экрана видеофона, показывавшего Джейкоба, моей кожуры. Всего несколько недель назад мы были одним целым, а…
А до того меня попросту не было. Он, Джейкоб, был единственным, кто на самом деле пережил всё то, о чём я лишь помнил. Это у него был шрам на правой руке после падения с дерева в двенадцать, это он запнулся о ступеньку и повредил связку на лодыжке, это у него была артериовенозная мальформация, это он смотрел, как падает мой отец, это он занимался любовью с Ребеккой и он видел мир в усечённой цветовой палитре, в которую были окрашены большинство наших общих воспоминаний.
— Я пойду туда, — сказал я в видеофон.
— Куда? — спросил Джейкоб.
— В лунобус. К тебе.
— Нет, — ответил Джейкоб. — Нет. Оставайся на месте.
— Почему? — спросил я. — Потому что легче отрицать мою личность и мои права, когда я лишь горстка пикселов на крошечном экранчике?
— Я не идиот, — сказал Джейкоб, — так что не надо со мной обращаться, как с идиотом. Я контролирую ситуацию. Твой приход её дестабилизирует.
— Я правда не думаю, что у тебя есть выбор, — сказал я.