Разве это не наивно?

Вплоть до этого момента он верил, что у тех есть какие-то идеалы!

Посылки

Когда семья Прохазки радостно ожидала перед телевизором его бенефиса, Александр Дубчек уже не был первым секретарем, а был послом в Турции. (Через три месяца он стал сотрудником Государственного управления лесным хозяйством в Словакии.) Первым секретарем ЦК был теперь Густав Гусак.

Профессор, которому в «Свидетельствах с брегов Сены» принадлежали «хм» и «ну да», — это историк литературы Вацлав Черный. В 1931 году в возрасте двадцати шести лет он стал доцентом в Женевском университете. Профессор открыл неизвестные пьесы Педро Кальдерона и быстро был признан одним из самых выдающихся представителей чешской культуры XX столетия. Непреклонный противник коммунизма, он служил мишенью пропагандистских кампаний со времен сталинизма вплоть до своей смерти в 1987 году. Если профессор занимался Средневековьем, его обвиняли в пристрастии к эпохе темноты и невежества, если барокко — в восхищении иезуитами, если романтизмом — в индивидуализме, недостойном гражданина социалистической страны. Иберистикой же он интересовался исключительно из любви к генералу Франко. По окончании Пражской весны профессор Черный вынужденно ушел на пенсию и печатался только в эмигрантских издательствах.

Авторы телевизионной провокации сознательно не пустили в эфир многое из того, что он говорил, — это они оставили для радиосериала.

Радио передавало цикл программ «О профессоре Черном и других». Другие — это Прохазка, Гавел и Когоут, которых подслушивали дома у профессора.

«Лед тронулся», — гласило название первой серии.

Слушателям сообщили, как пленки попали в СМИ: «Истории известно множество невероятных случаев, когда на свет божий всплывало то, что должно было навсегда остаться скрытым».

И дальше: «В нашем случае так же неожиданно на столах руководителей средств массовой информации появились посылки. Отправитель не значился, но, судя по штампу, они были отправлены из города на Сене. В посылках был не коньяк, хотя им славится эта страна, а магнитофонные пленки. Мы услышали знакомые голоса, известные нам по Пражской весне».

Вацлав Гавел на пленках говорил о возможностях создания социал-демократической партии по шведскому образцу. В ее рядах он видел как раз профессора Черного.

Профессор сказал Прохазке с глазу на глаз, что он не отказывается, «но сначала Дубчек должен выиграть. Это нужно ему, не мне. Ему! Когда он самостоятельно одержит победу, тогда появлюсь я. И если понадобится — даже выступлю против Дубчека».

«В дрожь бросает, — сказал комментатор, — когда мы слышим, как цинично, без тени смущения и стыда они торговали судьбой государства и народа». И закончил: «Мы понимаем, какие замысловатые риторические конструкции воздвигнут вокруг нашего сериала буржуазные СМИ, нам знаком уже этот истерический ор. Но пленки должны были стать достоянием общественности. Голоса, которые вы слышите, когда-то произносили речи, лившие бальзам на души. А говоря между собой, эти люди не скрывали ненависти к нашему миру».

(Что касается буржуазных СМИ: «S"uddeutsche Zeitung», к примеру, написала, что в Праге уже в 1970-м наступил год «1984».)

Дом престарелых

Режиссер Ньюбо недавно пытался выяснить, где сегодня находятся авторы тех передач. Документация «Свидетельств с брегов Сены» пропала, ящички телевизионной картотеки зияли пустотой.

Тех, кто перечислен в титрах телепрограммы, уже или нет в живых, или никто ничего о них не знает. Человек, возглавлявший в 1970 году пражское телевидение, перестал там работать в середине восьмидесятых, и найти его адрес невозможно. «Руде право» утверждало, что материал берет из радиопередач некоего Карела Яника, и хвалило хорошую работу редактора. Такого человека не существовало. Карел Яник — это тайная полиция.

Тогдашний министр внутренних дел еще жив. Режиссер увидел его сгорбленную спину в доме престарелых. «Он может подумать, что вы его мать», — предупредила медсестра.

«Ухо»

Конец пятидесятых.

Людвик, секретарь некоего министра, с женой Анной возвращаются с приема. У подъезда выясняется, что он потерял ключи, и они вламываются в собственный дом.

Ключи нашлись. Торчат в замке, но с внутренней стороны. А ведь они, уходя, заперли дверь, и Людвик положил ключи в карман.

Кто-то вырубил электричество. Анна пьяна и упрекает мужа, что тот не в состоянии даже починить пробки. Они спорят по пустякам, ожесточенно жестикулируют, и вдруг на кухне у кого-то из них падает вилка. Падает в щель между двумя шкафчиками. Анна пытается ее оттуда вытащить и находит… ухо.

Людвик в панике начинает жечь компрометирующие его документы. Бросает горящие обрывки в унитаз, спускает воду. Ванная заполняется едким дымом, но окно открыть они не решаются, поскольку заметили, что за их домом из машины наблюдают двое мужчин.

Второе ухо они находят в ванной под кучей грязного белья.

Еще одно — высоко под потолком, на подоконнике окошечка в ванной.

(Прохазка написал рассказ об ухе уже после советского вторжения. В скором времени его друг снял по мотивам этой истории фильм «Ухо».

Ухо — это миниатюрный кубик с антенной величиной с ресницу. Передатчик.)

Людвик догадывается, что его начальник, живущий на противоположной стороне улицы, посажен под домашний арест. Что же еще может означать отключение электричества в его особняке и три найденных жучка? Наверняка придут и за ним. Анна готовит мужа к аресту, пакует ему рубашки.