Господин Аньель ответил, что примерно через четверть часа и что он рад возможности заранее — если можно так выразиться — представить ей обитателей усадьбы.

— Я готов рассказать о каждом, ничего не утаивая, — начал он, — памятуя, разумеется, о том, что все мы имеем право на какие-то свои маленькие тайны. Как старший по возрасту вас будет приветствовать мой кузен Бернар. В нем вы найдете счастливое сочетание врожденных способностей с достоинствами, приобретенными упорным самосовершенствованием и обеспечившими ему всеобщее уважение. Когда я говорю о самосовершенствовании, я вовсе не хочу сказать, что ему пришлось бороться с закоренелыми дурными наклонностями. Лишь любовью к добру и простым стремлением украсить свою душу он помог нам всем вступить на трудный путь. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Элизабет прекрасно поняла.

— Труднее понять более сложную и более тонкую натуру моей кузины Бертранды, чья душа представляет собой широкое поле для исследования с точки зрения — если позволите — психологии. Многие стороны ее морального облика могли бы стать предметом изучения, которое послужило бы на пользу нам всем. Например, в определенных обстоятельствах она проявляет тягу к противоположностям, крайностям, но это не исключает ни трезвости суждений, ни управления собственными инстинктами, а ведь этими качествами должны обладать мы все.

Отдав должное этой обитательнице усадьбы, господин Аньель подумал несколько секунд, кто у него на очереди.

— Мадемуазель Эва, — сказал он наконец, — не удостоилась счастья родиться в наших краях. Она отличается прежде всего своеобразными чертами характера. Суждения ее иногда необычны, однако она в полной мере внемлет голосу разума. О ком еще сказать? Ах, да! О госпоже Анжели. Это особа сдержанная, замкнутая в себе, но совершенно ясно, что она о многом размышляет. В разговоре с ней не услышишь чего-то неожиданного и оригинального, чем блещет мадемуазель Эва; следует заметить, что госпожа Анжели может долго говорить об одном и том же, и это в конце концов создает впечатление однообразия, но она, вне всякого сомнения, женщина мыслящая. Что касается детей, вы с ними повстречаетесь в свободное от занятий время, но едва ли станете искать их общества. Разумеется, я не осуждаю детей, я вообще никого не осуждаю. Впрочем, вас будет опекать сам господин Эдм и, надеюсь, поможет вам в выборе друзей.

— Господин Эдм? — спросила девушка, и в голосе ее послышалось легкое беспокойство.

Господин Аньель отвесил легкий поклон, словно приветствуя хозяина дома.

— Слова мои могли бы дать вам лишь очень слабое представление о господине Эдме, — важно произнес он, — да и говорить о нем надо не здесь.

Элизабет про себя подумала, что же за человек этот самый господин Эдм, если говорить о нем можно только в часовне, но сочла благоразумным не задавать этого вопроса вслух.

— Перед ним я ничто, — немного подумав, добавил господин Аньель. — И пусть мои слова вас не удивляют. Их можно было бы написать над воротами усадьбы, если бы этому не препятствовала его скромность; вы, безусловно, согласитесь со мной, когда увидитесь с ним, а это случится довольно скоро.

Теперь они шли в темноте, различая лишь белеющую среди черной пашни дорогу. По мере того как тьма сгущалась, Элизабет все тесней прижималась к господину Аньелю, ее доверие к нему возросло. Не то чтобы она надеялась на его защиту в случае какой-либо опасности — он не смог даже укрыть ее от дождя, ей казались смешными и его выспренние туманные речи, и его рассеянный вид, и то, что он шагал под дождем в темноте, будто в хорошую погоду при ясном солнце, — однако вот уже несколько минут она испытывала настолько странное ощущение, что не смогла бы его описать. Ей казалось, будто голова господина Аньеля окружена сиянием.

Усадьба Фонфруад находилась в конце деревни, которую надо было пройти из конца в конец по темным грязным улицам, но когда Элизабет наконец услышала скрип петель тяжелых решетчатых ворот, она почувствовала одновременно и облегчение, и тревогу, так что забыла все тяготы трудного пути, дождь, холод, грязь, забыла даже об усталости, из-за которой минуту назад она спотыкалась в темноте и висла на руке господина Аньеля. Теперь под ногами зашуршал гравий, а по правую и по левую руку от дорожки плотной стеной потянулись деревья. От нетерпения сердце девушки забилось сильней, и она засыпала своего спутника вопросами. Сколько человек она увидит? В котором часу здесь обедают? Когда пошлют за ее чемоданом? Но ни на один из вопросов она не получила желаемого ответа. Ее провожатый всего лишь сказал таинственным тоном, что в доме надо вести себя тихо, говорить вполголоса. И не подпрыгивать, как сейчас, в усадьбе Фонфруад это считается дурным тоном. (Элизабет тотчас пошла ровным шагом.)

Насколько она могла судить в темноте, дорожка делала поворот, затем шла под гору. Над головами путников дождь шумел в вершинах высоких елей, лапы которых полностью затеняли дорожку. И вдруг девушка увидела впереди белую громаду дома, а затем и выбивавшуюся из-под двери слабую полоску света. Господин Аньель остановился.

— Дитя мое, — прошептал он, — прежде чем вы переступите порог этого обиталища, позвольте мне выразить одно пожелание.

Он постоял несколько секунд, подняв к небу истекающий дождевой водой зонтик.

— Будьте счастливы в нашем кругу! — сказал он наконец громким голосом, позабыв свои недавние наставления. — Пусть на вашу долю достанутся в этом доме все прекрасные вещи, какие только есть на свете, и я надеюсь, вы сумеете воспользоваться ими себе на благо. Эти слова я высек бы, словно герб, над центральным окном фасада, и надпись эта казалась бы мне такой же естественной, как звезда в небе.

Не успел он закончить свою речь, как где-то наверху хлопнули, открываясь, ставни этого самого центрального окна, и в ночи послышался клокотавший яростью голос: