— Если у меня челка на боку, или вам не нравится мой нос, или же вы считаете старомодным вырез моего платья, то так и скажите, милая девочка. Я постараюсь все это исправить.

Господин Аньель чуточку подтолкнул Элизабет локтем.

— Мадам не любит, когда ее разглядывают, — пробормотал он.

— Но она-то меня разглядывает, — в том же тоне ответила девушка.

— Она-то меня разглядывает, — повторила старуха, — это еще не так уж сильно сказано. Кто нахален, должен оставаться таким до конца. Вы же дошли только до половины, да и то довольно робко. Это единственное, в чем я вас упрекаю, моя девочка. А что касается меня, то я вольна разглядывать, кого мне заблагорассудится. Я на пятьдесят лет старше вас. И буду вас разглядывать до конца обеда и всякий раз, как мы окажемся вместе за столом. Мсье Аньель, скажите этой девочке, кто я такая.

Господин Аньель вытер рот и сложил руки перед грудью.

— Перед вами мать господина Эдма, — тихо сказал он.

Мать господина Эдма приосанилась и приняла мрачно-достойный вид.

— Мой сын научит вас уважать меня, — сказала она, опуская веки, как будто увидела все, что хотела видеть. — Он преподаст вам урок, который усваивают быстро и никогда не забывают. Мой сын способен убедить кого угодно в чем бы то ни было.

Тут она кивнула господину Аньелю, тот встал и начал собирать пустые тарелки, чтобы снести их в буфетную. Оставшись наедине с матерью господина Эдма, Элизабет обвела взглядом потолок и стены. Высокая и мрачная столовая освещалась одной электрической лампой, висевшей на голом шнуре; всякий раз как открывалась дверь буфетной, сквозняк качал лампу, и она бросала движущиеся светлые полосы на лица старухи и девушки, но Элизабет и при этом освещении оставалась такой же хорошенькой, как при свете солнца, тогда как на лице госпожи Эдм появлялись словно бы гримасы боли, хоть черты ее лица и оставались неподвижными. Наступило долгое молчание. Господин Аньель брякал тарелками в буфете. С тяжелым сердцем глядела Элизабет на красные лилии, украшавшие обои, и спрашивала себя, сколько человек до нее смотрели на них с такой же тоской. Три огромные картины в черных с золотыми прожилками рамках делали столовую еще более унылой. Здесь было холодно. В камине, размерами и формой напоминавшем фамильный склеп, стоял выключенный маленький подогреватель. Длинный узкий стол, лишь до половины покрытый скатертью, исчезал в темноте всякий раз, как качалась лампа.

Старуха снова заговорила:

— Вы хорошо пообедали?

— Пообедала? — переспросила Элизабет.

— Да, — ответила мать господина Эдма. — Хорошо ли вы пообедали? И хорошо ли вы понимаете по-французски?

— Я съела суп, — сухо сказала Элизабет.

— Ну вот, значит, вы пообедали, — таким же тоном заключила мать господина Эдма.

В этот миг открылась дверь и вернулся господин Аньель, неся на подносе два графина и три стакана; все это он тотчас выставил на стол. Почтительно налил немного воды в стакан старой женщины и сел, как будто обед продолжался. Мать господина Эдма опустила в свой стакан какую-то таблетку и зло смотрела на нее, пока она не растворилась полностью, потом решительным движением опрокинула содержимое стакана в глотку. Покривив губы, два раза вздрогнула и бросила яростный взгляд на господина Аньеля и Элизабет.

— Ну, что вы на меня смотрите? — спросила она. — Пейте же!

Господин Аньель обернулся к своей соседке и тихо спросил:

— Вы пьете сырую воду или кипяченую?

— Ни ту, ни другую, — сердито буркнула Элизабет.

Ее ответ заставил старуху улыбнуться, иного она и не ожидала. Облокотившись на стол, она наклонилась в сторону господина Аньеля и завела с ним разговор, нить которого девушка почти сразу потеряла: речь шла о каком-то запутанном деле, в котором были замешаны трое незнакомых ей людей.

— Воспротивиться этому могу только я, — то и дело повторяла мать господина Эдма. И под конец бесцеремонно добавила: — А вы, Аньель, не в счет.

Тот безропотно согласился.

— Там, наверху… — сказала старуха немного погодя и кивнула на потолок. — Но вы понимаете, что я хочу сказать.

И она состроила гримасу, которая сказала господину Аньелю больше, чем длинная речь.

— Впрочем, — присовокупила она, хлопнув ладонью по столу, — то, что нельзя построить, Аньель, надо ломать.

Господин Аньель был такого же мнения.

— То, что нельзя построить… — повторила, подмигнув, госпожа Эдм. — Вот и прекрасно!

И снова хлопнула ладонью по столу. Наступила тишина. Господин Аньель поднял голову и принялся разглядывать свой стакан с водой. Элизабет зевнула.

— Вечно одно и то же! — вскричала старуха, вдруг разозлившись не на шутку. — Она должна была уехать через неделю, а ведь торчит здесь с июля месяца. Да она толком и слова не может сказать! Как заведет свою тарабарщину…

Эта фраза секунды две висела в воздухе, затем ее завершили несколько слов, сказанных тихо, но энергично:

— …так бы и шлепнула ее прикладом ружья пониже поясницы!

Элизабет, глаза которой закрывались сами собой, невольно вздрогнула, заслышав эти слова, и посмотрела сначала на старуху, потом — на господина Аньеля. Последний тотчас забормотал что-то невнятное, тщетно пытаясь придать разговору более непринужденный характер.

— Да, это верно, — сказал он наконец, — вы совершенно правы: это тарабарщина. Мадемуазель Эва изъясняется на нашем языке… не совсем правильно.

Он отпил глоток воды, и щеки его под коротко остриженной бородкой порозовели.

— Аньель, — сказала госпожа Эдм чуточку помягче, — сегодня вы глупей, чем обычно. Что с вами? Проводите-ка девочку в ее комнату, пока она не заснула на стуле, а потом возвращайтесь сюда, и мы поговорим. Пока что дайте мне книгу приходов и расходов.

Господин Аньель вытащил из кармана небольшую книжечку в дерматиновом переплете и протянул ее старухе.

— Ну, ступайте, — сказала та. — Постойте. Напомните мне, как зовут эту малышку.