Эва оборвала мелодию так внезапно, что Элизабет невольно вздрогнула.

— А теперь, — сказала иностранка с улыбкой, которая лишь раздвинула уголки ее губ, но не отразилась в глазах, — я могу ответить на ваш вопрос. Думаю, человека, которого вы назвали, вы увидите сегодня же; да, сегодня же, очаровательная Элизабет, раз уж вам того хочется.

Грациозным движением, словно в танце, она обвила рукой талию Элизабет и повела ее за собой. Они медленно прошлись по библиотеке, как две школьницы, секретничающие на школьном дворе. Эва, которая была немного выше ростом, шла, слегка склонив голову к плечу, прическа ее чуточку растрепалась; рядом с ней Элизабет выглядела робкой и серьезной в своем голубом саржевом платье, на котором не было ни пылинки.

— Элизабет не будет больше задавать вопросов, — умоляющим тоном сказала иностранка. — Имена, даты, цифры и связь между ними на протяжении многих лет — над всем этим я достаточно поломала голову. И в один прекрасный день решила, что лучше не знать ничего, и с тех пор я уже не так несчастна. Не говорите, что вы из тех дотошных людей, которые все считают на пальцах и делают из этого какие-то выводы. Элизабет слишком хорошенькая, чтобы считать на пальцах, — добавила она, бросив взгляд на смеющееся лицо молодой девушки, на полную щечку, затененную черными локонами и сохраняющую детскую бархатистость.

Их болтовню прервал отдаленный звонок. Лицо Эвы тотчас приняло страдальческое выражение, как у певицы, которой предстоит взять высокую ноту, она подбежала к двери и открыла ее. До половины высунулась в соседнюю комнату и выкрикнула имя Аньеля так пронзительно, словно это был последний крик женщины, гибнущей в волнах. В глубине коридора щелкнул замок двери, потом открылась еще одна дверь, послышались удалявшиеся в разные стороны шаги, а звонок неумолимо звенел каждую секунду, и с ним соперничал лишь крик утопающей, эхом отдававшийся в пролете лестницы.

— Аньель! Аньель! Телефон!

Элизабет видела только часть тела иностранки ниже пояса и невольно улыбнулась при виде округлого крепкого зада, обтянутого серой юбкой из какой-то блестящей материи; в этих пышных формах действительно было что-то смешное, ибо барышня, дух которой витал в поднебесье, обладала крупом молодой кобылицы.

Через несколько мгновений звонок смолк. Эва выпрямилась и закрыла за собой дверь, она немного раскраснелась.

— Да, — пояснила она, смутившись сама не зная отчего, — этот растреклятый телефон. Вы улыбаетесь, милая Элизабет, значит, вам хорошо?

— Очень хорошо, — ответила лицемерка.

Эва вскинула голову, как бы одобряя такое расположение духа собеседницы, и ласково взяла девушку под руку. Они вышли из дома. В саду пахло влажной землей, и они направились в глубь сада по заброшенной, кое-где заросшей травой дорожке. Элизабет держалась прямо, будто готовилась к самозащите, а подруга ее, напротив, прилаживала шаг к походке Элизабет и время от времени слегка опиралась на нее, изгибая стан, словно она неожиданно оступилась.

Первый день, целиком проведенный в усадьбе Фонфруад, произвел на Элизабет весьма необычное впечатление. По правде говоря, она не чувствовала себя несчастной и забытой: не проходило и часа, как кто-нибудь тем или иным способом беспокоился о том, чем она занята. То Эва вихрем врывалась в комнату, где Элизабет читала, то господин Аньель, точно во сне, являлся ей за каким-нибудь поворотом коридора. Никогда ее не оставляли одну так, чтобы она могла дышать вполне свободно: слишком много дверей бесшумно закрывались на ключ за ее спиной, однако она начала привыкать к такому надзору, усматривала в нем желание защитить ее, но все же довольно часто дом внушал ей страх.

Разговоры с господином Аньелем сводились к обмену короткими фразами, о прежней откровенности не было и речи, ибо она заметила, что с этим человеком все говорят свысока, и краснела при мысли, что разрешила ему называть ее просто по имени; правда, он не использовал эту привилегию и держался с ней почтительно, соблюдая этикет.

Напротив, Эву она встречала улыбкой, искала с ней встречи, ибо считала ее доброй девушкой; Элизабет забавляла необычная речь иностранки, хоть она и не всегда улавливала ее порой крамольные мысли. Все ее странности Элизабет относила на счет иностранного происхождения, которым и объясняла неожиданную смелость ее суждений.

В тот день они обедали вдвоем, а господин Аньель их обслуживал и, чтобы не мешать, съел свой суп в соседней комнате, примостившись на подоконнике. Особенно разговорчивой и веселой Эва стала после половины стаканчика светлого вина, которое называла тонизирующим средством; в крошечном графинчике не больше уксусницы содержался этот драгоценный напиток, аромат, цвет и почти мгновенное действие которого оценил бы по достоинству любой знаток. Эва приходила в радостное настроение, на щеках выступал румянец, она пальцем отодвигала тарелку и от наслаждения прикрывала глаза. Словно возносилась над собой, говорила далеким, ласкавшим слух голосом.