– За семь месяцев, что мы провели вместе под Кассино, – сказал Джек, – я ни разу не видел, чтобы Малапарте ел соловьиные сердца с королем или послом.

– У Малапарте, без сомнения, очень живое воображение, – сказал, смеясь, генерал Гийом. – Увидите, в его следующей книге наш скромный полевой обед станет королевским банкетом, я же превращусь в нечто вроде султана Марокко.

Все смеялись и смотрели на меня. Я молчал, не поднимая от тарелки глаз.

– Знаете, – сказал Пьер Лиоте, – что скажет Малапарте о нашем обеде в своей следующей книге?

Он с видимым удовольствием принялся описывать богато накрытый стол, но уже не в лесной чаще на высоком берегу озера Альбано, а в одном из залов папской виллы в Кастель-Гандольфо. Не без остроумных анахронизмов он описал фарфоровые столовые приборы Цезаря Борджиа, серебро папы Сикста работы Бенвенуто Челлини, золотые кубки папы Юлия II, папских камердинеров, прислуживающих за столом, в то время как невинные голоса в глубине зала выводят в честь генерала Гийома и его офицеров Super fumina Babylonis Палестрины [315] . Все дружески смеялись над словами Пьера Лиоте, не смеялся только я, я улыбался и молчал, не поднимая глаз от тарелки.

– Мне хотелось бы знать, – сказал Пьер Лиоте, обратившись ко мне с учтивой иронией, – что было правдой из описанного вами в книге «Капут»?

– Неважно, – сказал Джек, – правда ли то, что рассказывает Малапарте. Вопрос в другом: искусство ли то, что он делает, или нет?

– Я не хотел бы быть неучтивым в отношении Малапарте, ведь он мой гость, – сказал генерал Гийом, – но я думаю, что в романе «Капут» он подсмеивается над своими читателями.

– Я тоже не хотел бы быть невежливым по отношению к вам, – живо возразил Джек, – но мне кажется, вы не правы.

– Не хотите ли вы сказать, – сказал Пьер Лиоте, – что с Малапарте действительно приключилось все то, что он описывает в книге? Да разве могло такое быть, чтобы с ним столько всего случилось? Со мной вот никогда ничего не случается!

– Вы в этом уверены? – сказал Джек, прищурив глаз.

– Прошу меня извинить, – сказал я, повернувшись наконец к генералу, – если я вынужден открыть вам, что недавно за этим самым столом со мной случилось самое необычное приключение в моей жизни. Вы этого не заметили, поскольку я достаточно хорошо воспитан. Но, исходя из того, что вы ставите под сомнение правдивость изложенного в моих книгах, разрешите мне рассказать вам, что случилось совсем недавно здесь, прямо на ваших глазах.

– Интересно узнать, что же здесь случилось такого необычного, – сказал генерал Гийом.

– Вы помните нежнейшую ветчину, с которой началась наша трапеза? То была ветчина с гор Фонди. Вы сражались в тех горах, они высятся за Гаэтой, между Кассино и Кастелли Романи. К вашему сведению, в горах Фонди выращивают лучших в Лацио и Чочарии свиней. Это те свиньи, о которых с такой любовью говорит Фома Аквинский, он сам родился в горах Фонди. Это священные свиньи, они хрюкают у церковных дворов в маленьких селениях высоко в горах Чочарии: их мясо пахнет ладаном, а сало нежное, как свежий воск.

– C’'etait en efet un sacr'e jambon [316] , – сказал генерал Гийом.

– После ветчины с гор Фонди на стол подали форель из Лири. Прекрасная река Лири. На ее зеленых берегах многие из ваших гумьеров упали лицом в траву под огнем немецких пулеметов. Помните форель из Лири? Легкая, серебристая, с едва заметным зеленым отливом на изящных, цвета старинного серебра плавниках. Форель из Лири похожа на форель из Шварцвальда, на Blauforellen [317] из Неккара, реки поэтов, реки Гёльдерлина, и на форель из озера Титизее, и на Blauforellen из Дуная, в Донауэшингене, где Дунай берет начало. Эта королевская река вытекает из одетого в белый мрамор бассейна, похожего на колыбель, украшенную статуями в неоклассическом стиле в парке, окружающем замок князей Фюрстенбергов. К этой мраморной колыбели, где покачиваются на воде воспетые Шиллером черные лебеди, на закате ходят на водопой олени и лани. Но форель из реки Лири, возможно, светлее, прозрачнее, чем Blauforellen из Шварцвальда: зеленоватое серебро ее маленьких чешуек похоже на цвет античного серебра подсвечников из церквей Чочарии, оно не уступает серебристой синеве Blauforellen из Неккара и Дуная, форели с таинственными голубыми отблесками фарфора из Нимфенбурга. Земли, что омывает Лири, – одни из самых древних и благородных в Италии. Меня взволновал вид форели из Лири, изогнутой в виде кольца, с засунутым в розовый рот хвостом, – именно так, с хвостом во рту, древние изображали змею, символ вечности, его можно увидеть на колоннах в Микенах, в Песто, Селинунте, в Дельфах. Вы помните вкус форели из Лири, нежный и легкий, как голос этой благородной реки?

– Elles 'etaient d'elicieuses! [318] – сказал генерал Гийом.

– И наконец на столе на огромном подносе из меди появился кускус нежного и варварского вкуса. Но баран, из которого приготовлен этот кускус, не марокканский баран с Атласских гор, со скудных пастбищ Феса, Таруданта или Марракеша. Это баран с гор Итри, где царил Фра-Дьяволо [319] , это немного выше Фонди. В горах Итри, в Чочарии, растет трава, похожая на дикую мяту, но более мясистая, вкусом напоминающая шалфей, жители тех мест зовут ее на древний греческий манер kallimeria: это трава, из которой беременные женщины готовят напиток, помогающий при родах, трава с острова Кипр, бараны Итри ее очень любят. Именно эта трава kallimeria делает баранов Итри упитанными, наделяет их женственной леностью, усталым, с поволокой взглядом, свойственным беременным женщинам и гермафродитам. Нужно внимательно смотреть в тарелку, когда ешь кускус: отруби цвета слоновой кости, в которых сварен баран, разве не так же приятны глазу, как приятен его вкус нашему н"eбу?

– Ce kouskous, en efet, est excellent! [320] – сказал генерал Гийом.

– Ах, если бы я закрыл глаза, поедая этот кускус! Ибо только что в горячем и живом вкусе бараньего мяса мне случилось заметить сладковатый привкус, а на зубах почувствовать более холодное, не такое мягкое мясо. Я посмотрел в тарелку и ужаснулся. Между крупинками я увидел сначала один палец, затем два, потом пять и наконец целую руку с бледными ногтями. Человеческую руку.

– Taisez-vous! [321] – воскликнул генерал Гийом сдавленным голосом.